Репа, свекла и еще что-то такое же прямо с грядки – были сварены и бережно протерты сквозь марлю, превращены в волшебное пюре, потом все это помещалось прямо в рот с серебряной ложечки и было немедленно выплюнуто обратно в лицо дающему, поскольку есть его было невозможно, но постепенно, добавляя чудодейственную смесь в каши и паштеты, Ася добилась своего, и репа со свеклой пошли внутрь, сопровождаемые, правда, чудовищным диатезом.
Толя Волков впоследствии сделал гигантскую карьеру, введя в обиход московских дам «анализ крови на непереносимость продуктов», в результате которого в особой клинике тебе давали рекомендации, что есть, а что не есть: баранину можно, говядину нельзя, ну и так далее, белый сыр можно, желтый нельзя, сельдерей можно, репу нельзя. Это было дико модно в девяностые годы. Нет, он не создал «империю», но маленькое царство все-таки создал, и московские дамы, желающие похудеть, длинной вереницей пошли к нему на поклон, в его сеть особых клиник, а начиналось все по большому счету с младенцев, припадочных мамочек и диатеза.
…Этот диатез у маленького Мити я, конечно, до сих пор вспоминаю с некоторым содроганием, хотя ему, между прочим, уже тридцать семь лет, и он солидный мужчина. Как стригли ногти до корней, и как он все равно этими корнями расцарапывал себе щеки до крови, как орал ночью, тревожился, мучился и изводил свою мать.
Тут был, конечно, один вопрос: не репа ли со свеклой с Москворецкого рынка были тому причиной, или все же Ася переела цитрусовых во время беременности? Но ответа на него я не знал.
Словом, рынок в моей жизни значил многое, в особенности Черемушкинский.
Собираясь, наконец, туда и пытаясь срочно отыскать в шкафу приличные брюки (зачем мне на рынке приличные брюки?), я вспомнил еще один эпизод, связанный с рынком: как я пытался приготовить рыбу-фиш. Я напечатал рассказ Шеймовича и к нему присовокупил рецепт – и вот, глядя на этот злосчастный рецепт, ради которого пришлось сокращать в «Огоньке» настоящую большую литературу, я решил, что с паршивой овцы хоть шерсти клок, и я попробую. До этого я готовил только чашушули, блюдо со смешным названием, грузинская телятина в помидорном соусе.
Тогда на Черемушкинском рынке я купил сазана, поскольку покупать щуку боялся из-за обилия костей. «Вам рыбу порезать?» – деловито спросила меня моложавая дама-продавец, и я солидно кивнул. Это была моя первая ошибка, рыбу-фиш готовят в шкуре. Ну, типа шкуру снимают особым образом целиком, рыбу проворачивают, и засовывают все обратно. Бедного сазана, которого достали из мутной воды, и он еще немного при этом бил хвостом, тут же разрезали и очистили, и я поехал домой перечитывать рецепт. Ошибку обнаружил сразу, но деваться было некуда – я провернул рыбу в мясорубке, смешал ее с луком, с мокрым белым батоном, который забыл сильно отжать, все это густо поперчил, добавил сахара (так было в рецепте!) и налепил котлеток. Потом начал тушить их на сковородке.
Весь этот ужас, никто в доме, кроме меня самого, есть не стал.
…Итак, надев парадные штаны, я вышел из дома.
Стоял март, мокрая московская весна.
Я вышел из автобуса уже почти в полной темноте. В марте день кончается рано.
Звенел трамвай, мигали огоньки машин. Зимний воздух ложится в Москве на землю плотно, как непроницаемый купол. И ты в этом куполе живешь. В весеннем воздухе все не так, он сквозной, весь в мелких дырочках. И оттуда, из дырочек, тянет каким-то тревожным сквозняком.
Кролика я нашел быстро. «Вам побольше, поменьше?» – спросила тетя в белом фартуке с кровавыми пятнышками. И хотя все они были примерно одинаковые, я сказал: «поменьше». Размер утятницы я себе еще не представлял и сказал так на всякий случай.
Быстро нашлась и посудная лавка. Среди разнообразных чайников и кастрюль я разглядел что-то продолговатое и попросил показать. Да, это была она. Металлическая вытянутая кастрюля.
– Это утятница? – спросил я осторожно.
– Ну можно и так сказать, – задумчиво ответила продавщица. – Это, знаете… по конверсии наш завод в Саратове делает, – гордо добавила она. – Тут сверхпрочный, сверхлегкий сплав. Берите, не пожалеете.
Поскольку изделие было практически оборонным, то и стоило недешево. Но я подумал и взял.
На обратном пути я вспоминал, когда в последний раз сталкивался с изделиями оборонной промышленности, изготовленными «по конверсии».
А, ну да. Точно.
Мы ехали в поезде, возвращаясь в Москву из Нижнего Новгорода, и вдруг по вагонам прошли какие-то симпатичные люди, рассовывая всюду агитационные листовки.
– Это что у вас? – недовольно сказала Ася, опасаясь провокаций.
– Знаете, – весело сказали эти симпатичные люди, – это у нас завод в Дзержинске делает по конверсии. Ну, пушки-самолеты мы делать практически перестали, вы же понимаете, но вот современные технологии приходят на помощь людям.
– А как же это они приходят? – заинтересовалась Ася.
