Дети лежат на двухэтажной кровати, которую Врубель сам смастерил из обычных картонных ящиков, подложив туда какую-то фанеру или доски.
Миша и Саша. Миша уже такой вполне осмысленный, наверное, ему года четыре – и Саша, совсем еще маленький, все повторяет за братом, смеется.
Я не помню, чтобы эта их «бедность», ну вот эта кровать из ящиков, например, меня как-то расстраивала, чтобы я жалел Свету или детей, ничего подобного. Наоборот, я Врубелю даже завидовал. Он знал много чего такого, чего не знал я. Он умел ходить по Москве в шинели. Он даже двухэтажную детскую кровать умел соорудить черт знает из чего. (А на Каховке, помню, он соорудил книжную полку из доски, найденной на помойке, и из двух собачьих ошейников.)
Женя Матусов, друг Врубеля, например, пишет об этой их коммуналке так:
Я регулярно посещал молодую семью Врубелей с тремя детьми. Они… ютились вшестером в одной маленькой комнате с двухэтажными нарами, где спали дети. Шестой была их собака Марта, дворняжка. У них стоял старый советский бобинный магнитофон, на котором Дима выложил буквы «Соня» (типа, фирменный магнитофон Sony). Друг на друге стояли два старых громоздких советских телевизора по кличке Видак (телевизор показывал, но звука не было) и Слушак (наоборот, был звук, но не было изображения). Переключать надо было два телевизора одновременно. Коммуналка кишела тараканами. Дима их ловил, красил в спортивные эмблемы футбольных команд «Спартака» и «Динамо», выпускал в коробку с нарисованными воротами, и давал им кусочком хлеба гонять по полю вместо мяча (типа, «хлеба и зрелищ»). Также он делал потрясающе красивые брошки из мертвых тараканов. Дима, как фокусник, вытаскивал за уши искусство из ничего.
А вот то, что помню я… Когда у них на Куусинена бывали застолья, все было так же, как у всех: печенье, тот же рыбный салат с рисом, курица, запеченная с майонезом.
…И вот это странное, смешанное ощущение нежности, жалости, восхищения, любви – к этим смеющимся из картонных ящиков мальчикам, к Свете, к Врубелю, к этой жизни, которая сплеталась буквально на глазах из узелков, ниточек, привязанностей, разговоров, – это я запомнил навсегда, и она всегда была потом со мной, эта картинка.
Она и сейчас тут.
Странно, что это картинка «скрытая», внутренняя, в ней нет деталей, фона, колорита, композиции, только самый общий сюжет, но для меня она глубже и ярче, чем любое полотно самых великих художников.
Помню, я шел по улице Куусинена по какому-то своему тупому журналистскому делу и вдруг подумал, что здесь же живут Врубели. Это была середина дня. Я позвонил из телефона-автомата, подошла Света и сказала, что Димы нет дома, но чтобы я, конечно, заходил обязательно.
Мы сидели, пили чай, недолго, и вот это ощущение я тоже запомнил – я сижу вдвоем со Светой и разговариваю. Что-то есть в этом даже запретное, но вместе с тем и прекрасное, и чистое, и свободное – я любуюсь Светой. Она умела смеяться так заразительно, как никто другой, в ней просто вспыхивал этот смех, почти по любому поводу, звонкий и очаровательный.
Света была очень застенчива, и этот смех, удивительный по звучанию, наверное, отчасти служил ей защитой.
Мне кажется, что в этой коммуналке, несмотря ни на что, она была счастлива.
Света Врубель вспоминала:
Дима тогда подружился с «Мухоморами» (была такая художественная группа), с Костей Звездочетовым, и они часто у нас бывали, даже помогали с переездом, и вот я помню, как мы едем в грузовике, с вещами, а они что-то постоянно изображают, ну там, «Рабочего и колхозницу», еще какие-то советские символы, и я умираю просто от смеха, катаюсь по полу. Непрерывно, час, полтора. У меня потом несколько дней от смеха живот болел.
Сам Дима вспоминал эту историю немного по-другому:
