Но мы никогда не называли это эмиграцией… – говорит Вика. – Нет, это не была такая «эмиграция-эмиграция». Дима говорил: ну что такого, у нас от дверей до дверей четыре часа езды! То есть от нашей квартиры в Берлине до нашей квартиры в Москве. Мы долго жили на два дома. Все изменилось в 2022 году. Тогда стало понятно, что да, мы в эмиграции. Как это лучше сказать, «патриотизм» очень заезженное слово, но Дима был москвич, настоящий: Ленинградский рынок, улица Усиевича, Часовая, Аэропортовская – это была его родина, его почва… И тут все это обрушилось, образовалась на месте его города такая вот воронка зла, для него это было очень больно.
В 2009 году мы с Асей в первый раз были в Берлине. Мужской журнал «Медведь» послал меня в так называемый пресс-тур по поводу презентации нового сорта пива «Пилснер».
Счастливая и беззаботная, как это теперь видится, была вокруг жизнь. Обычная, человеческая жизнь.
Мы посидели, выпили пива в какой-то гостинице, вместе с веселыми русскими журналистами, специалистами по алкоголю (специалистами в хорошем смысле этого слова), и потом остались еще на несколько дней.
Город оказался грандиозным по содержанию и мрачноватым по форме. Мы бродили по разным улицам, по набережным и проспектам, посетили два музея, оперу и филармонию, и наконец забрели в тот самый «музей Стены», который расположен в месте, где был пропускной пункт Chekpoint Charlie («Чекпойнт Чарли»).
Да, Врубель не соврал.
В музейном магазине было полно носителей с изображением его картины.
У Бранденбургских ворот было то же самое.
Картина «Господи, помоги мне выжить среди этой смертной любви!» окончательно отделилась от своего создателя и зажила самостоятельной жизнью.
Обидно было только одно – мы не совпали с Димой и Викой. Они приехали примерно через неделю после нашего с Асей визита. Погулять по Берлину вместе не удалось.
Берлинская часть жизни Врубеля – целых двенадцать лет – прошла, таким образом, без меня.
Я знаю, конечно, что Врубель был очень воодушевлен проектом культурного центра «Панда».
Мы там устраивали иногда по три показа в день… – говорит Вика. – Причем там помещение тесное, мы делали картины особым способом: приклеивали к основе листы формата А4, скручивали их в рулоны, подвешивали к специальным конструкциям, забираясь на трехметровые лестницы, – в общем, сумасшедший дом. Дима для VR-выставок тащил на своем горбу тяжелый стационарный компьютер. Но с нами там поступили мерзко, по-другому не могу сказать. Но Дима… знаете, он никогда бы не позволил себе выглядеть обиженным, такой характер.
Я знаю, что они с Викой продолжали делать многочисленные проекты в своей «открытой мастерской», то есть дома, и в «Панде» – Дима упорно продолжал делать «квартирники».
Я знаю, что были музейные выставки, покупки его картин в частные коллекции.
Я знаю, что он аккуратно ходил на все митинги и демонстрации протеста по поводу российской политики.
Я знаю, что он с семьей первые годы встречал вместе с Бродовскими, Сашей и Розой, русское Рождество.
Я знаю, что он тратил немало сил на то, чтобы устроить Артема в хорошую школу, чтобы разобраться с немецкой бюрократией – все правильно оформить, все правильно заплатить, зарегистрировать и перерегистрировать.
Там это тоже важная часть жизни…
Но вообще это знание какое-то сухое, отрывочное.
Как он жил там, я на самом деле знаю очень плохо.
Но иногда Дима приезжал в Москву. И мы встречались.
Иногда в кафе, иногда дома. Как получится.
В один из своих приездов он подарил мне фирменную банку с «Братским поцелуем». Пиво я выпил, а банку аккуратно поставил на специальную полочку.
Надо сказать, что Врубель никогда не говорил в эти свои приезды: господи, какой ужас, как же вы тут живете… Ничего подобного. Больше того, он очень любил Москву и не скрывал этого. Однажды он сказал, сидя у нас:
– Знаешь, я все понимаю, конечно, что тут происходит, но… Но тут такая сила!
