Оды и некрологи полностью

Словом, Морозов оделся, натянул брюки, помыл посуду и очаровал Асиных родителей.

Но главное преступление выплыло наружу уже потом.

Морозов начал читать тетради…

Я долго не мог взять в толк, о чем вообще речь. Что за тетради.

– Ну я же тебе показывала! – чуть не плакала от злости Ася.

Из отголосков скандала я узнал, что «это вообще написано не для чужих людей», «это никому не дают читать», «это дяди Левино родословие» (так я узнал это слово), «это никто никогда не читал, кроме ближайших родственников, для которых это и было написано».

…К ближайшим родственникам (помимо Асиных родителей) относилась сама Ася. Немного подумав, я понял, что сам к этой категории не отношусь. И уж тем более не относится Морозов.

Лев Александрович Аннинский приходился Асе родным дядей – но в чуть более сложной конструкции, чем обычно. Асина мама и дядя Лева были братом и сестрой. Но – сводными. Папа у них был один (тетради, собственно, были про его жизнь, жизнь Александра Иванова-Аннинского). А мамы были разные.

У Асиной мамы – Рахиль, а у дяди Левы – Ханна.

…Ну вот примерно таким образом и было нарушено это страшное семейное табу. Мои друзья стали приходить к Асе в гости и, уже зная об этих тетрадях, читали их часами, потом родители, мне кажется, сломались и стали давать их «на вынос». Под гарантии на уровне страшных клятв.

Тетради – практически насквозь – прочитал Морозов, потом Фурман, потом в них углубился приходящий из армии в увольнительную (иногда он ночевал у Фурмана, а Фурман жил по соседству) Валя Юмашев, потом Ира Горбачева. Потом еще кто-то…

Образовался довольно внушительный круг новых читателей. Все они выражали полный восторг и хотели «поговорить с дядей Левой». Поневоле в чтение тетрадей втянулся и я.

Эти тетради (машинопись, четвертый или пятый экземпляр, но различить можно, корешок на клею, серый твердый коленкор переплета, вклеенные отпечатки фотографий, каждая примерно сто – сто пятьдесят страниц, всего их было четырнадцать штук) стали для нашего круга на определенном этапе обязательным чтением.

Потом это постепенно забылось, но вспоминая то время, я пытаюсь реконструировать это наше первое восприятие – и примерно понимаю, что именно тогда случилось.

…Шел конец семидесятых годов.

Милое, расхлябанное, гнилое и жутко неуютное брежневское время. Мы воспринимали его скорее тактильно, как шершавую поверхность холодного кирпича, или обонянием – как запах опилок на полу или мокрой половой тряпки в магазине (хотя магазин с едой по идее должен был пахнуть едой), как кислый запах помойки в подъезде, как вонючую от выхлопных газов московскую улицу.

Культура вокруг представляла собой нечто фальшиво-умилительное, слезливое, построенное на экзальтированной любви ко всему человечеству, с обязательными, как в церкви, когда священник читает быстро-быстро вслух святцы, упоминаниями того и этого (войны, революции, Ленина, коммунизма, ну в общем что-то скороговоркой упоминать было обязательно нужно – причем всем нужно: и любимому Окуджаве, и Вознесенскому и Евтушенко, ну и так далее).

Корпус подпольных книг, «маст рид», который в 1980-е уже более-менее сложился как катакомбная библия, нами, вчерашними школьниками, еще не был прочитан. Говоря другими словами, мы еще ничего не знали. Каждый знал что-то отдельное, свое, в общую картину оно пока не складывалось.

Благодаря Асе и благодаря тому, что у Владимира Абрамовича многое было дома – я прочел «В круге первом» Солженицына (это была, кстати, чужая книжка, и ее нужно было прочесть то ли за одну ночь, то ли за две) и слепую, на фотоотпечатках, «Технологию власти» Авторханова.

Например, «Архипелаг ГУЛАГ» или «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург еще не имели такого широкого хождения. За них, кстати, реально сажали, люди, отдавая почитать такую книжку кому-то другому, могли схлопотать срок за распространение.

«Доктор Живаго» Пастернака, «Собачье сердце» или «Роковые яйца» Булгакова – даже это был по тем временам невероятно крутой самиздат.

Но из всех этих разрозненных книг, как я уже сказал, совершенно не складывалась общая картина. Да и могла ли она сложиться? Была ли она вообще?

Конечно же, нет.

В этом смысле впечатление от тетрадей было поразительным. Асин дед Александр Иванов («Шура Иванов» – так его звали в семье) погиб на фронте в первые месяцы войны. Он пошел в московское ополчение, он был политруком, партийцем, до войны работал на «Мосфильме», сначала был директором четвертого объединения, потом создавал «актерский отдел».

…Дядя Лева попытался реконструировать всю его жизнь.