Книга (итоговые полторы или две тысячи страниц, никто никогда не мог этого подсчитать) была в основном построена на документах: документах бытовых (дневники, письма, записки, даже счета и квитанции, записные книжки), документах партийных, документах служебных, она давала нам, подросткам семидесятых годов, фантастически полное представление о довоенном мире советского человека, как и вообще о советском мире. Это была безжалостная, разящая наотмашь полнота. Мы увидели то, что стояло за этим слюнявым, отлакированным, мутным фасадом советской жизни семидесятых – то есть что было в ее основании, в ее истоке, увидели прямо и непосредственно.
Мы не могли от этого оторваться.
Документов было так много, к тому же практически ни в одном случае нельзя было найти в них «швы», то есть попытку сократить, обузить, сжать этот материал, что казалось, это невозможно переплыть, осилить. Однако секрет тетрадей состоял в том, что они захватывали тебя целиком. Ты не мог оторваться от этой подлинности, этого языка, этого стиля. Этого океана подробностей. Ты сам отчасти становился этим океаном, вернее сливался с ним.
Перед самой войной, в сороковом году, на «Мосфильме» случился скандал. Какой-то фильм обругали в газете «Правда». Состоялось партсобрание.
Аннинский описывал его так.
