Она задавала вопросы. Она проникала в тебя так глубоко, что ты, не в силах устоять против этой страсти, выговаривал себя всего – вместе с ней ты обсуждал каждую деталь настроения, улетал в будущее с какими-то своими нелепыми фантазиями, выслушивал ее строгие нравственные проповеди и хохотал вместе с ней над какими-то глупостями.
При этом она вовсе не была в этом общении «скромным хорошим человеком», и даже не стремилась казаться. Она была эгоистична, капризна, заставляла мальчиков всюду ее сопровождать, бегать в магазин, отвозить какие-то посылки или пакеты, ну и так далее.
Некоторые девушки, которые помнят Мариничеву молодой – на факультете или в редакции (сейчас им всем за семьдесят, если они живы), вспоминали иногда о том, как она «ужасно одевалась» и «какой у нее был провинциальный плохой вкус». Мне кажется, в них говорила некоторая ревность – понятно, что уже тогда она была яркой, такой яркой, что рядом с ней было нелегко оказаться на свету, все уходило в тень; для меня же, напротив, Оля была первой, кто открыто показал мне вообще, что такое женщина: как женщины одеваются, красятся, подбирают наряды к тому или другому случаю, бросают их на стул, когда приходят домой, ну и так далее. Я от этого всего был в каком-то изумлении – постоянно. Все эти яркие цвета, шелковые шарфики, огромные шляпы, обтягивающие узкие юбки, домашние пеньюары, модные очки на пол-лица, вся эта живописная, может быть, и слегка чрезмерная красота – были для меня первым опытом. Самым ценным поэтому. Какой плохой вкус? О чем вы?
Бывали, впрочем, и в этом общении довольно жесткие моменты – Оля ощущала свою ответственность за нас и не только сурово отчитывала, если видела в нас проявления «нравственной слабости», но и совершала вещи, которые потом мы долго не могли забыть.
Ну например, в семнадцать-восемнадцать лет мы (несколько членов клуба) написали довольно веселую, хотя по стилю и мрачноватую повесть под названием «Метрополитен», в которой у каждого было по персонажу и по главе, и в этих главах мы описывали военный переворот и революционные бои в Москве. Ну, утопия так утопия, может же быть ведь и антиутопия?
Когда Мариничевой попались на глаза эти странички, она была вне себя от ярости, она тряслась, она орала, что мы мальчишки (и девчонки), которые вообще не понимают, в какой стране мы живем и какое наказание, например, грозит ей, Мариничевой, если «Метрополитен» попадет «кому надо в руки». А он обязательно попадет, если мы его не уничтожим. Конечно, когда Асины родители, например, все это прочли, они тоже были в ужасе, но им и в голову бы не пришло, как Мариничевой, рвать это все на мелкие кусочки и жечь в раковине на кухне в течение нескольких часов.
…Однако этот глобальный разговор с ней, от которого ты порой, конечно, уставал и чувствовал горькое пресыщение, все равно продолжался. Причем в той или иной мере продолжался с каждым, если человек сам не выскальзывал из него.
Эта ее способность слушать и проникать в тебя, или, наоборот, эта моя потребность рассказывать ей все – осталась как затверженный урок. Уже приходя к ней в 20-й ПНИ на Обручева в ее крошечную, но отдельную палату (до инсульта), я начинал рассказывать – и не мог остановиться.
Когда она была в депрессии и ей тяжело было слушать эти «новости здоровых людей», Оля останавливала меня:
– Прости, я устала что-то.
Я помню, как потащил рукопись ее книги Лене Бахнову, который еще работал в редакции «Дружбы народов» (как выяснилось потом, он был близким другом первого Олиного мужа, Олега Салынского, но я тогда этого не знал). Леня задумчиво сказал: «Вещь, конечно, очень сильная по материалу, но я не уверен, а стоит ли все это публиковать? Вот так разоблачаться перед всеми?»
Те же самые сомнения были и у Оли, первую часть книги она опубликовала под псевдонимом.
…Ценность книги в том, что там есть попытка понять,
Видно, что Оля хваталась за книгу, как за соломинку, чтобы справиться, чтобы найти выход. Она и сама об этом пишет. Но тут же опять сваливается в отчаяние. Называлась книжка, напомню еще раз, «Исповедь нормальной сумасшедшей».
Поначалу наш подростковый «клуб» был действительно клубом – мы всей небольшой толпой ходили в гости к Симону Соловейчику, к Александру Аронову, к Юрию Азарову, к Юре Щекочихину – садились на пол и слушали их рассказы о педагогике, учителях-новаторах, журналистике и поэзии, но потом все это свалилось в какие-то «коммунарские сборы», поездки в школы и детские дома, где мы устраивали «откровенные разговоры» при свечах, пели песни бардов, встав в огромный круг и чувствуя себя по отношению к этим детям «прогрессорами» из повести Стругацких «Трудно быть богом».
