Эту навязанную нам в 15–16 лет философию социального утопизма мы преодолели довольно быстро, к началу восьмидесятых (хотя сама тема нашей личной, внутренней утопии никуда не ушла) – а вот Мариничева осталась с ней навсегда. Сейчас, когда я перебираю известные мне факты ее жизни – я вдруг наталкиваюсь на свою упрямую мысль о том, что шанс повернуть в другую сторону у нее был.
Может быть, не уйди она от первого мужа Олега Салынского, задержись хоть на несколько лет в этом «литературном мире», в мире писателей и драматургов, попробуй она (ну а почему нет?) стать «литературной дамой», вдруг какая-то чуть более твердая почва оказалась бы у нее под ногами. Но этого не случилось.
Показателен был случай с одним детским домом, куда мы решили ездить регулярно, чтобы создать там, в далекой приволжской степи (кажется, это было в Саратовской области), очаг «новых отношений», «передовой коммунарской методики» и чего-то еще.
Съездили зимой, большой компанией, на механизированных санях, сквозь дырявый полог которых светили крупные звезды – нас там принимали торжественно, кормили огромными пельменями, дети только были какие-то не сильно радостные…
Съездили еще раз летом – и вдруг выяснилось, что директор жестоко бьет воспитанников, ворует продукты, ну и сами воспитанники встретили «членов клуба» как-то не очень ласково – одному из восемнадцатилетних «прогрессоров» пришлось устроить баррикаду на чердаке и ждать подмоги. Директора в конце концов уволили за воровство, завели уголовное дело по двум или трем статьям, проект переустройства общества в конкретном детском доме с треском рухнул.
Но попытки продолжались.
Когда Оля впервые вывезла «клуб» в Карелию, «к настоящим коммунарам», большинство редакционных детей взбунтовалось – нас привезли в обычный советский «трудовой лагерь», где нужно было собирать траву коноплянку, сушить матрасы на солнце, потому что стояла страшная сырость, отбиваться от комаров, дежурить по кухне, мыть грязную посуду и так далее. Некоторые москвичи уехали, а мы с Фурманом остались.
У Фурмана после Карелии вообще началась другая жизнь, он там влюбился, подружился со многими, стал ездить в Петрозаводск, оставаясь там иногда на месяц или даже больше.
Ну а я… Я запомнил озеро, карнавалы, песни.
Одним словом, Мариничева была заражена, инфицирована утопизмом, это случилось еще в студенчестве, и ничего тут изменить уже было нельзя.
Это целая субкультура – коммунарство – со своими песнями, гитарами, законами, речевками. Но никаким словом не передать, что мы чувствовали: свежие, подтянутые после бессонной ночи, когда вышагивали летом вдоль открытых окон, откуда несся храп и сопенье, а мы шли мимо, и с Калининского проспекта взлетали в небо голуби, розоватые от восхода солнца. Мы залезли на крышу киоска возле метро «Краснопресненская» и пели, обнявшись, песню на стихи Светлова:
«Обсуждать» в отделении милиции пришлось совсем другое, когда нас сняли с крыши. Но и это не испортило нашу песню, и крышу, и розовых на утреннем солнце голубей, взлетавших с пустынного проспекта. Нас была горстка, но мы верили, что переменим этот мир со временем, а из окон на рассвете будет нестись не храп, а хорошая музыка.
Нет, мы не были «борцами за правду» – есть такой диагноз в психиатрии. Мы были мечтатели и пересмешники. Маршируя возле обкомов партии, скандировали: «Да здравствует наука, технический прогресс и мудрая политика ЦК КПСС!»…
А милиционеры, торжествующе добавляет она, ничего не могли с нами сделать! (Ну конечно, могли.)
Да, это были мечтатели и – добавлю от себя – отчасти психоделики, только без специальных веществ.
Конечно, левацкая крамола в конце шестидесятых – начале семидесятых была не менее опасна любой другой – христианской, почвеннической, правозащитной, «социал-демократической». В принципе, все эти люди ходили под одним и тем же всевидящим оком. И под дамокловым мечом.
