Они спустились по широкой мраморной лестнице, прошли извилистым коридором, поднялись по другой лестнице — серой, длинной и узкой — и, наконец, вошли в палату. Дыхание перехватило, стоило бросить взгляд на кровать: Эйлин лежала в маске с какими-то трубками, ведущим к ящичку, напоминающему патефон. Гудел он так же. Герин медленно подошел поближе, отмечая серый пергамент кожи, глубокие тени на лице…
— Она спит?
— Это беспамятство.
— И…— Герин сглотнул огромный острый ком, — когда оно пройдет?
— Я не знаю, это может продлится и несколько часов и несколько недель.
— Ясно, — он опустился на стул и уставился на свои руки. Ничего было не ясно. — А что это за маска?
— О, — доктор немного оживился, — новейшее изобретение, аппарат гипервентиляции… У вашей сестры сейчас нет сил даже дышать… Вам, кстати, нужно подписать разрешение на искусственное поддержание жизни.
И Таснин протянул ему какую-то бумагу — из папки.
Герин невидяще уставился на нее, пытаясь прочитать. Строчки плыли перед глазами, и он закрыл их, снова прислушиваясь к дальнему барабанному рокоту.
— Скажите, доктор, каково состояние моей сестры — подробно. Я знаю о параличе.
— У нее отнялись ноги, господин Штоллер, я делал тесты.
— Есть надежда на восстановление?
— Надежда есть всегда, господин Штоллер…
— Полагаю, это был ответ “нет”, господин Таснин, — Герин встал и подошел к окну.
Ослепительный блеск солнца заливал мокрые крыши. Как бы он сам поступил, зная о таком своем будущем? “Я бы застрелился.”
— Сколько ей осталось, при благоприятном исходе?
— Это был критический шок для организма, болезнь сильно прогрессировала, так что — года три… но за это время мы можем найти лекарства, все может измениться, наука не стоит на месте!
— И промучить ее еще года два? — безразлично произнес Герин.
— Но она будет жить эти годы, господин Штоллер! Разве жизнь не важнее всего? — доктор Таснин с ненавистью сверлил взглядом спину этого хлыща. Подонок явно не желал возиться с неудобной родственницей, ища повод отправить ее на смерть. Надменная сволочь, разряженная в дорогущие тряпки, тогда как его сестра носила обноски. Может, он сам и выгнал ее из дому? Между тем, хлыщ, все так же не оборачиваясь и с полным равнодушием в голосе, обронил:
— Какие еще последствия может иметь этот критический шок?
— Возможно… возможно память откажет… или речь… это поражение мозга, вы же понимаете, последствия непредсказуемы.
Герин усмехнулся: его сестра не хотела жить и в здравом уме и твердой памяти. Теперь она не сможет больше распоряжаться своей жизнью… если заставить ее влачить такое существование.
Он, наконец, обернулся:
— Отключайте ваш аппарат.
— Ч-что?..
— Отключайте. При мне.
— Но вы не понимаете… если вы не хотите содержать ее, то вам не придется потратить ни гроша — я смогу обеспечить лечение без ваших денег!..
— Я все прекрасно понимаю, — он подошел к постели. — Ведь достаточно убрать маску, не так ли?
— Да, — прошептал Таснин, с отчаяньем следя за действиями хлыща. Тот осторожно отстегнул маску, замер на несколько долгих минут, вглядываясь в лицо девушки. Потом провел рукой над ее губами, прикоснулся к сонной артерии. Поднял тяжелый взгляд на доктора, и тот мгновенно догадался, что никакой это не хлыщ, а просто-напросто убийца.
— Все кончено, доктор?
— Да, — выдавил Таснин. Даже убийцы не способны отличить столь глубокое беспамятство от смерти. Эйлин сможет дышать сама где-то с полчаса, и это наполняло его нерациональной надеждой…. Надо только выставить отсюда этого подозрительного “брата”. — Все кончено. Желаете, я распоряжусь о кремации? У нас есть возможность, знаете?
— Знаю, — Герин посмотрел на свои руки и спрятал их в карманы, наткнувшись при этом на твердый уголок записной книжки Эйлин. Он был немного благодарен за неожиданную заботу — заниматься формальностями было сейчас мучительно. — Спасибо.
Герин ждал доктора Таснина в приемном покое, тот обещал все организовать и сообщить время кремации. Он листал синюю книжку сестры, разглядывая бесконечные портреты людей, когда доктор подошел к нему:
— Через три часа, господин Штоллер.
— Так быстро. Премного благодарен, доктор Таснин, — он наклонил голову, прощаясь.
И положил книжку в пальто — чтобы годами перекладывать ее из одного кармана или ящика в другой, меняя одежду и письменные столы — но никогда больше не раскрыть.
Таснин бегом бросился назад, к Эйлин, снова опутанной проводами. Он подменил ее документы, и через три часа вместо Эйлин фон Штоллер в закрытом гробу сожгут безымянную молодую женщину, зарезанную ночью в порту. Сам же Таснин будет преданно и беззаветно заботиться о своей возлюбленной — чтобы через полгода услышать ее последние слова: “Я вас тоже люблю, Виттес”. Не все мечты сбываются, и чудо, на которое так надеялся юный доктор, не произойдет.
Герин шел домой — чтобы собрать вещи и навсегда покинуть этот город и эту часть света. В Арадии он надеялся забыть все.
Но жизнь распорядилась по-другому, и Родина снова вспомнила его.
