Около подъезда ошивался белобрысый субъект с красноватыми рыбьими глазами и деревянной офицерской выправкой. Герин сжал в кармане нож, узнав соотечественника.
— Господин Герин фон Штоллер?
— С кем имею честь?
— Френц фон Аушлиц, — субъект щелкнул каблуками. — К вашим услугам.
— Не думаю, что ваши услуги мне понадобятся.
— Кое-кто полагает, что именно ваши услуги понадобятся вашей Родине, господин фон Штоллер.
Красные глаза, подумал Герин, признак вырождения. Но через красные глаза этого вырождающегося северного аристократа на него снова смотрел Дойстан, а барабаны, стучавшие для него все это время, возвещали, оказывается не дикарскую свободу, они играли военные марши. Герин просто не узнал их — ведь он никогда не был военным.
***
Каждую минуту Эштона терзала бессмысленная надежда — что откроется дверь и ему доложат о приходе Герина. Но прошло несколько дней, и надежда стала терзать каждые пять минут. Потом двадцать, потом каждый час. Он забывался в объятиях темноволосых красавиц и тощих мальчишек, последовательно изгоняя образ бывшего любовника из своего сознания. И тот начал приходить к нему во снах — каждую ночь, много месяцев подряд, пока однажды сама его жизнь внезапно не превратилась вдруг в кошмарный сон. И этот кошмар вытеснил, наконец, Герина из его снов — для того, чтобы он пришел к Эштону наяву.
========== Часть девятая: Что такое Родина ==========
Герин не был военным, но прекрасно стрелял, уверенно пилотировал гоночные автомобили и спортивные самолеты. Достаточно для того, чтобы стать лейтенантом войск Освобождения, думал он, выслушивая слегка нетрезвые излияния Френца, графа фон Аушлица.
Бывшего графа.
Они зашли в кабак после похорон сестры. Граф с воодушевлением, но некоторой оглядкой рассказывал о маленькой моторизированной армии, финансируемой бароном фон Тарвенгом. Герин пил кислое вино и изображал сочувствие благородным идеям графа на тему того, как вырезать пол-Дойстана.
Все эти фантазии он полагал и выеденного яйца не стоящими, саму затею — гиблой и самоубийственной. Все бесполезно, думал он, вспоминая свою погибшую семью. Судьбу не переломишь, сколько усилий не прилагай и какие жертвы не приноси. Она, как и Родина, все равно возьмет свое. Но в голове стучали барабаны, за спиной разевал пасть черный пес, вышедший, наконец, из тени, наверное, это и была его судьба.
— Милая Отчизна, — обратился он к собаке с веселой обреченностью.
— О, да, — согласился фон Аушлиц и резко откинул голову, поправляя таким образом прическу. — И она будет наша… с-сука…
— Вы пьяны, граф, — брезгливо обронил Герин.
— О, да, — устыдился тот и снова дернул головой. — Простите.
Они взяли билеты на поезд и продолжили в отдельном купе — Герин больше не экономил деньги, перед графом же финансовый вопрос, по-видимому, не стоял в принципе. Френц фон Аушлиц хотел гулять и гулял, заказав бутылок десять вина и заманив к ним аж три разносчицы. Уже после первой бутылки Герин оценил пышные формы одной из них и благосклонно ущипнул ее за грудь, приобнимая. Девица была совершенно в его вкусе — пухлая, налитая, как яблочко, а то, что лицом слегка напоминала восторженную бульдожку — так это в нынешнем состоянии казалось упоительно милой особенностью.
Позже, уже ночью, он с удовольствием сдавливал податливое мягкое тело, слушал страстные вздохи, поставив ее на четвереньки, и засаживал в большой белый зад. Барабанный бой имел неожиданные достоинства: он задавал весьма бодрый ритм.
— Сколько можно, Герин, друг мой, имейте совесть — вы там что, дрыхнете? — глумливо разорялся фон Аушлиц и стучал в дверь купе каблуками под заливистый смех своих дам.
— Ах, ваше благородие, вы такой страстный мужчина, — кокетливо тянула под Герином девица.
— Подите вон, Френц, совесть я уже имел, — отвечал Герин и внезапно вспомнил стоящего перед ним на коленях Эштона, усердно сосущего и неотрывно смотрящего ему в лицо. Живот свело непристойно сладкой болью, и Герин кончил.
Чертов Эштон. Теперь еще и его призрак будет таскаться за ним? Герин застегнулся, поправил сбитую одежду на подружке и, строго не велев идти за собой, пошел курить в тамбур. Френц ткнул его мимоходом кулаком в плечо, и Герин столь же дружески назвал того дегенератом, не сбиваясь с шага. В тамбуре, слава богу, никого не было. Кажется, вечность назад он оставил эту привычку — когда любимый сорт табака стал непомерной роскошью, а удовлетворяться махоркой он побрезговал. В чем бы ином был столь же брезглив как в курении, думал он, пытаясь благородным дымом заглушить мерзкую горечь.
Барон фон Тарвенг был похож на усталого льва, а не на безумца, как ожидал Герин.
— Неужели вы и правда надеетесь одолеть миллионную армию Дойстана десятком самолетов, — спросил Герин. — Или вы также, — он указал подбородком на бледного Френца, графа фон Аушлица, — полагаете наших достойных соотечественников кучкой сброда, лишь волей случая противостоящей поползновениям доблестных воинов Альбионриха?
