Эштон не сводил с Герина глаз, когда его выводили, оборачивался, когда его привязывали, но ни единым жестом тот не показал, что узнал его. Да и было ли что узнавать? Вряд ли Герин видел его каждый день во снах и вспоминал наяву, как сам Эштон… разве что в случайном неприятном сне. Эштон не думал, что это ударит его так сильно, ломающей болью разольется в груди, ведь с того дня, как судьба свела его с рыжим капитаном, он думал, что наконец забыл Герина, вспоминал только когда видел его портрет, и один раз ему приснилось, что тот сошел с портрета и вытащил его из непрерывного кошмара. Но он проснулся, а кошмар остался, и именно тогда Эштон разрыдался, после того пробуждения, хотя не плакал никогда, как бы сильно над ним не издевались. И сейчас слезы текли из его глаз, и он ничего не мог с этим поделать, как ни кусал губы и не закидывал голову, а удары стека ощущались особенно сильно. Сослуживец Герина, проводящий эту сессию, велел ему считать вслух, до пятидесяти, но Эштон молчал, зная, что его накажут сильнее, но это было бы совершенно мучительно — сказать хоть слово и разрыдаться еще и в голос, только не сейчас, не перед ним. И каратель считал вслух, сказав, что пятьдесят зачтется только тогда, когда Эштон сам дойдет до этой цифры, не сбиваясь, ну, это как всегда, сейчас его до обморока забьют. Но на двадцать первом ударе экзекуция остановилась, наверно придумали что-то еще, Эштон снова поднял голову и увидел стоящего прямо перед собой Герина.
“Узнай меня”.
Но Герин глядел так же равнодушно, он молча отстегнул Эштона от станка и за плечо сдернул на пол, и все вокруг тоже молчали. Эштон упал бы, ноги его не держали, мускулы трясло от боли, но рука на плече удержала его. Он опустил голову, сил не было смотреть на все эти дойстанские морды вокруг, их жадные и презрительные глаза. Герин толкнул его перед собой, куда-то ведя, и ему было все равно — куда.
— Отдельный номер товарищу рейхсляйтеру, — громко сказал кто-то.
И все отмерли и зашумели, уже другой голос сказал им вслед:
— Товарищ Штоллер изменил своему принципу “не пихать член во всякое дерьмо”, исторический момент, товарищи.
Все засмеялись, а Герин остановился и надменно изрек:
— Советую воспользоваться историческим моментом, товарищи, сегодня ночью пихаю во что угодно.
Они вышли из залы под просто-таки гомерический хохот, служительница провела их до лучшего номера. Герин больше не держал Эштона, он с интересом разглядывал голую попку девушки под просвечивающей тряпочкой — как в старые времена, Эштон прекрасно помнил, как тот заглядывался на каждую юбку.
Эштон остановился посредине комнаты, оглянулся на Герина, хотелось разбить это молчание и спросить, узнали ли его, ведь почему-то же “изменили принципам”…
— Руки за голову, ноги на ширине плеч, — негромко обронил Герин.
Эштон подчинился, зажмурившись и сжимая дергающиеся губы: ничего его Герин не узнал, а если и узнал, то это не важно, сейчас будет измываться над ним, он такой же, как все остальные, а может, это Эштон не заслуживает ничего другого.
“Пихать во всякое дерьмо”.
Теплые пальцы пробежались по его спине, осторожно приласкали исполосованные ягодицы, обводя вспухающие рубцы. Герин провел по его шее сзади сухими горячими губами, поцеловал судорожно сцепленные кисти, шрамы на запястьях, огладил внутреннюю сторону вздетых рук и бока. От этих прикосновений — таких нежных — в груди стало горячо и больно, никогда Герин с ним не был так ласков, да и не нужна была тогда, больше года назад, Эштону эта ласка, словно тупой варвар он добивался лишь покорности. И захотел чего-то большего только когда его изнасиловали, прижимался и искал тепла в ту далекую ночь после того, как его избили и отымели, словно только так и надо с ним обращаться, словно он был рожден только для такого отношения и не понимал человеческого. Слезы снова потекли по его щекам, Эштон задрожал и всхлипнул, ненавидя себя за эту истерику.
— Не шевелись, — Герин снимал губами соленые капли с его лица, — я не сделаю тебе ничего плохого, — горячая ладонь слегка сжала живот Эштона, скользнула в пах, на мгновение прикоснулась к напряженному члену. — Нравится, да? Ты такой красивый. И уже готовый…
Эштон почувствовал жар стыда, заливающий его: “уже готовый”… Он готов раздвинуть ноги после того, как его отодрали всем на потеху, а теперь унижают, заставляя принимать ласки в такой позе, неподвижно. Как есть “франкширская шлюха”, его так часто называли этими словами, что ему уже кажется, это постыдно — быть франкширцем. Он посмотрел прямо в лицо бывшему любовнику и увидел, что глаза Герина были совершенно стеклянными, зрачки на пол-радужки, знакомый вид, вряд ли он был вообще здесь, с Эштоном, возможно, он так бережно гладил и целовал розового слона в своем сознании.
