Герин улыбался, чувствуя, как его сознание растекается холодной тонкой пленкой по вселенной в сладостном с ней полу-единении.
— Сломать человека легко, — мягко отвечал он. — Непрерывное унижение и насилие, физическое и сексуальное, — и главное, это, конечно, сделать членом коллектива… дабы знал свое место… и подчинялся правилам.
— Надеюсь, у ребят встанет на эти старые жирные задницы, — пробормотал Френц, уходя.
Герин не приказывал тогда и не давал руководства к действию, он просто сказал вслух то, о чем думал слишком часто. Но его слова были приняты как приказ, и он не остановил их, решил посмотреть, что будет, ему совсем не жалко было этих пленников в начале, а в течение следующих трех дней он жил отдельно, не желая замечать. Но методы и нравы в его ведомстве взяли начало именно оттуда, из сарая заброшенного лесного аэропорта, и сейчас, в этом борделе он смотрел на плоды своих собственных дел и слов. Эти плоды он был вынужден вкушать снова и снова, каждый день.
Герин встал, медленно снимая тонкие кожаные перчатки, все это невозможно было прекратить, можно было просто уйти, что он и собирался сделать, прихватив с собой парня со сцены — хоть для того сегодня будет все кончено — смешная и ненужная благотворительность. Он положил перчатки на потертый одноногий столик рядом с фуражкой и пошел к станку, небрежно роняя сигариллу на пол. Шершавый угар алкоголя перемешал кокаиновый аквариум его сознания, заставив его пошатнуться. Внезапно вспомнилось, как они устроили ночь длинных ножей, с развеселыми шутками заведя неугодных членов правительства в темные уголки и перерезав их прямо в здании Имперского Парламента. Под шумок они с Френци удавили и парочку вполне лояльных к новому режиму товарищей — одного, потому что мешал и пытался отхватить слишком большой кусок, второго — за то, что начинал оказывать слишком большое влияние на Великого Вождя, Леонира фон Тарвенга. Так легко было перебить этих ублюдков, он вообще ничего не чувствовал тогда, с такой же легкостью он и себе вышиб бы мозги — это было бы самым правильным действием. Герин помнил пристальные взгляды ребят своей команды, и многозначительное: “За тобой мы пойдем куда угодно, и против кого угодно”.
“Власть, — сказал он тогда, снова растекаясь мыслью по Мировому Разуму, — не терпит публичности. Выйдем на свет — и нас сожрут.”
Герин обошел дебильный алтарь, чтобы отстегнуть парня, и тот поднял залитое слезами лицо, в его янтарно-ореховых глазах было отчаяние и мольба. И, конечно же, Герин сразу узнал его, исхудавшего и потерявшего весь свой надменный лоск, сразу, ведь каждый день Герин видел его кончая — сам ли с собой или с другими, но на самом деле только с ним.
И в тот миг ему показалось, что разухабистая приключенческая фильма о его жизни, с горами картонных трупов и веселыми героями внезапно и больно порвалась, оставляя его в реальной жизни, а подтемненная водичка на его руках обернулась настоящей кровью.
========== Часть одиннадцатая: Как любить ==========
Эштон тогда сразу узнал Герина — на черно-белом зернистом снимке утренней газеты. Очередные правительственные перестановки в Дойстане, теперь у них новый лидер, Леонир Тарвенг: вот он вдохновенно протягивает руку с трибуны, а по бокам и сзади стоят два молодых человека в военной форме с одинаковым надменным выражением на красивых лицах. Но Герина он бы не спутал ни с кем, хоть имена молодых людей не были упомянуты в статье. Сердце тогда сжало тоской и иррациональной ревностью: теперь бывший любовник окончательно недоступен… и что связывает этих троих на снимке? Почему Герин смотрит на этого Леонира, а второй подручный — на самого Герина?
Глупость, конечно, но с тех пор он пристально следил за событиями в Дойстане и был вознагражден еще четырьмя мутными фотографиями. Следующим шагом абсолютного падения было бы начать делать вырезки. Он не дошел до этого — просто складывал газеты в отдельную папку. Между тем, Альбионрих, северо-западный сосед Дойстана, неожиданно пошел на эскалацию их затяжного конфликта, и скоро развязалась настоящая война. Работы у Эштона стало особенно много, все эти поставки оружия обеим сторонам, но, конечно же, больше Альбионриху — Дойстан в результате своих внутренних проблем был более ограничен в средствах. И Дойстан проигрывал, через месяц после начала войны их войска уже отступали, и тогда родной Франкшир пошел на альянс с Альбионрихом и напал на них с юго-востока, зажимая в тиски, из которых невозможно вырваться. В тот же день Эштон перевел практически весь свой капитал по частям в нейтральные страны. Он не верил войне, не разделял идиотского энтузиазма толпы относительно блистательных побед, новых земель, и еще нелепее: того, что они якобы восстанавливают справедливость, возвращают на место законную власть Дойстана. Может, он так считал потому, что там, по правую руку новой власти стоял Герин.
