Но Эштон все равно тянулся к этому иллюзорному теплу, к ложной нежности, и стыд его прошел: стыдиться было не перед кем, кроме самого себя, а про себя он знал совершенно все. Герин снова покрывал его тело быстрыми поцелуями и легкими касаниями, от него пахло хорошим табаком, свежим парфюмом и немножко коньяком, а Эштон ежился и чувствовал, как чувственно стягивается его кожа, покрываясь мурашками: было так хорошо…
Ласки внезапно закончились, и он почувствовал себя заброшенным, скосил глаза, следя за любовником: куда тот ушел? Оказывается, Герин обнаружил патефон и ставил пластинку.
“Ах, мой милый Августин”, — заиграла пошлая дойстанская мелодия, Герин поморщился, перевел иглу, и дьявольская машинка взвыла дурным голосом: “Беленская лазуууурь!”
Эштон сжался, все так же не меняя позы, руки на затылке, ноги на ширине плеч: он знал наизусть этот заезженный репертуар, сколько раз его трахали под одни и те же безвкусные мелодии… Патефон зашелся хрипом и визгом — Герин придавил его крышкой и подошел к Эштону, потянул за руки, заставляя терять равновесие, резко крутанул, роняя спиной на кровать.
— Согни ноги и разведи колени, руки в стороны, не двигайся.
Эштон послушно принял требуемую позу, лежал перед офицером в черной форме карателя открытый и уязвимый. И тот склонился над ним, целовал шрамы, покусывал нежную кожу на внутренней стороне бедер и в паху, поцелуи-укусы становились все более жесткими, жалящими. Ноги дрожали, его всего колотило в отчаянном стремлении сохранить неподвижность, не начать стонать и непристойно извиваться.
Герин слегка улыбнулся, окидывая его взглядом, отошел к столику за маслом и презервативом. Эштон тяжело дышал, без Герина снова стало холодно, по телу прошел озноб, но тот скоро вернулся и принялся ласкать его изнутри скользкими пальцами — научился за этот год — и невозможно было поверить, что он так старается ради шлюхи… И Эштон снова отдался сладкой иллюзии того, что он с любимым и ничего, ничего не было. Герин подхватил его под поясницу, заставляя выгнуться, вошел в его тело, склонился, упираясь одной рукой и внимательно заглядывая в лицо. “Не шевелись”, — прошептал он, и Эштон стонал и всхлипывал, выгибаясь, не смея менять позы, ему отчаянно хотелось прикоснуться к Герину, но нельзя было ослушаться, иначе иллюзия развеется, Герин отпустит его и уйдет, а кошмар, кошмар его жизни останется. Скоро так и будет, подумал он, отчаяние подступило к горлу и вырвалось с криком, его тело забилось в судороге, и было в этом столько же удовольствия, сколько безнадежности: сейчас все кончится, ведь Герин тоже застонал, кончая.
Он вытянулся на кровати, зажмурился, ожидая приказа убираться или пинка, но Герин лег рядом с ним, погладил по голове, позвал: “Эштон”.
И Эштон задохнулся, живот скрутило, словно его кишки намотало на кол: Герин узнал его, развлекался зрелищем его порки, а потом смотрел, как он унижается за кусочек ласки. Эштон свернулся в комок, подвывая от боли, он перешел свой предел.
— Ты чего? — Герин положил руку ему на плечо, пытаясь развернуть. — Что случилось, Эштон? Ты… ты что, не узнал меня?
— Нет, — прошептал Эштон, то что Герин был в твердом уме, несмотря на наркотики, делало все только хуже, — нет.
— А я тебя сразу узнал, — грустно улыбнулся Герин. — Как только подошел. До этого не видел.
— Не видел? — Эштон развернулся, заглядывая ему в лицо. Боль медленно отступала.
— Не видел. Я никогда не смотрю на такие вещи. Хорошо, что сегодня взглянул.
Герин снова погладил Эштона по голове, принес влажные полотенца, вытираясь одним по пути и роняя его на пол. Склонился над замершим на кровати Эштоном, стирая следы страсти с его живота и бедер. Эштон был такой красивый, когда лежал так тихо и покорно, глядя на него широко распахнутыми глазами. Не удержавшись, Герин наклонился и поцеловал его полувозбужденный еще после оргазма член, так соблазнительно устроившийся на золотистом животе.
— Раньше вас от этого тошнило… — едва слышно произнес Эштон.
“Теперь меня от себя тошнит”, — подумал Герин, но ничего не сказал.
========== Часть двенадцать бис: Интермедия в безголосой фуге ==========
Герин, наконец, снял с себя форму, аккуратно сложил ее на кресле и вытащил пистолет из кобуры.
Эштон невольно замер, глядя, как он жадно пьет прямо из кувшина, тонкие струйки стекают по шее и извиваются по рельефу груди. Герин держит оружие в опущенной руке, подходит к кровати, протягивает воду ему… Не то чтобы Эштон боялся быть застреленным… хотя нет, боялся, сейчас боялся, хотя совсем недавно ему было все равно — желанное облегчение. Герин, такой неожиданно ласковый, но все же под наркотиками, не знаешь, что от него ожидать.
Он взял предложенную воду, пил, кося взглядом, а Герин прятал пистолет под подушкой.
— Иди сюда, — его перехватили поперек живота, прижали спиной к горячему телу, зашептали в затылок: — Я больше никогда не сделаю тебе ничего плохого, перестань меня бояться.
— Я не боюсь, — сказал Эштон, заставляя себя расслабиться. — Не боюсь.
