Герин лизнул горячую от ударов кожу, расстегнул брюки и вошел в дрожащее от вожделения тело, пристально глядя в глаза Эштона. Казалось, тот не видит его — настолько бездумно плывущий был у него взгляд. Совершенно определенно, Эштон хотел ограничения и подчинения так же сильно, как он сам хотел подчинять и ограничивать, и это было то, что Герин о себе не знал раньше. Он считал себя человеком, не выносившим прикосновений, и старался всегда компенсировать эту холодность своими ласками, лишь бы не трогали его. В той, другой жизни, Эштон сломал этот его барьер, заставив получать удовольствие в пассивной роли, но больше ни с кем этот опыт повторять не хотелось. Теперь же Герин понимал, что вовсе не к прикосновениям он испытывал отвращение. Он просто никогда и никому не мог отдать хоть каплю контроля. Безграничная власть, которой у него было так много, но к которой он был равнодушен в обычной жизни и отношениях, оказалась остро необходимой ему в постели.
Им хватило пары минут, чтобы прийти одновременно — Эштон с хриплым стоном, а Герин не позволил себе ни звука, он упал рядом с обнаженным любовником, лизнул в шею, и прошептал:
— Я бы не слезал с тебя всю жизнь.
— Это была бы короткая и печальная жизнь, — фыркнул Эштон. — И очень долгая смерть от жажды.
— Нет, — засмеялся Герин, — прислуга бы подносила нам еду и вино… жевала и метко заплевывала бы в рот.
Герин встал, а Эштон бездумно вытянулся на кровати, он привык, что тот всегда заботился о нем после секса: вытирал теплыми полотенцами, набирал воду и собственноручно мыл… это было приятно, хоть с ним и забавлялись как с любимой игрушкой. Любимой. Эштон улыбнулся: слова Герина все же запали ему в душу и теперь грели изнутри. Даже привычная горечь, всегда приходящая от осознания того, что он позволял с собой делать, насколько низко пал в своей безнадежной любви — сегодня не посетила его. Не безнадежная.
На живот плюхнулось что-то мокрое и холодное, и он подскочил с возмущенным воплем.
— Ой, прости, — смеялся Герин, закрываясь руками от летящей в него тряпки и отступая к ванной. — Не надо меня бить, я все осознал и раскаялся.
В ванную комнату они вломились вдвоем, но в позолоченное корыто Эштон неведомым образом плюхнулся один, а Герин уже заботливо поддерживал его под голову и водил мыльной губкой в паху. Револьвер в кобуре лежал на столике, на безопасном от воды расстоянии.
— Герин… зачем ты все время таскаешь оружие с собой? Надеешься отстреляться при случае от роты автоматчиков, сидя на унитазе?.. Мне кажется, это место уже чистое.
— Да? А тут? — пальцы скользнули в легко расступившийся анус. — Я надеюсь успеть застрелиться, если меня придут арестовывать.
— Но разве, — Эштон обеспокоенно заглянул ему в лицо. — Разве не ты… решаешь это?
— Сегодня я, завтра меня… Такова природа власти, — на губах рейхсляйтера мелькнула волчья ухмылка и вдруг расцвела мечтательной улыбкой: — А ты бы хотел жить в Новом Свете, Эштон?
Герин трепался о дождевых лесах и разноцветных пустынях, таящих в себе сокровища древних цивилизаций, теплом синем океане, белом песке безлюдных берегов и белых стенах фазенд.
— И полуголые пейзанки вокруг! — упоенно восклицал он.
— Пейзанки, — улыбался Эштон, качая головой. — Полуголые.
— Ну, да… Согласись, приятное зрелище.
Эштон смотрел на любовника с изумлением: тот внезапно стал похож на себя прежнего, того молодого мужчину, который рассказывал господину директору об арктических экспедициях и о своем идеале женщины — и не замечал, что его привели на свидание в дорогой ресторан. Правда, тогда в глазах Герина сияла теплая улыбка, а теперь искрился холодный смех, и было видно, что он не верит, будто его мечты сбудутся, но Эштон ни за что бы не сказал это вслух: ведь там, в этих мечтах, было место и для него. В белой фазенде, окруженной апельсиновыми плантациями и табунами тонконогих вороных.
— Эштон, — Герин обмотал его полотенцем и притянул к себе, целуя. — Пойдем ко мне.
— Зачем.
— Там Френц. Один. Связанный. Я беспокоюсь о нем — вдруг проснется.
— Да-да, конечно, иди.
— Идем со мной, я без тебя не засну. Буду рыдать в подушку от одиночества.
— Хорошо, — сдался Эштон. — Дай хотя бы одеться. А ты не хочешь сменить?
Герин оглядел свою насквозь мокрую одежду:
— Да… одолжишь мне? Кажется у нас был один размер.
========== Часть семнадцатая: Природа боли ==========
Все те одиннадцать раз, когда они просыпались вместе, Герин вставал первым и будил Эштона, и Эштон помнил каждое пробуждение — и те, что начинались минетом, и те, когда он открывал глаза уже с членом в заднице, и совсем невинные, начинавшиеся с поцелуев и поглаживаний.
Этим утром он проснулся от забористого мата, страдальческих стонов и возни в дальнем углу спальни. Северо-дойстанское наречие не поражало разнообразием эпитетов, собственно непристойных слов было четыре, но богатство их сочетаний…
— Рот открыл, дегенерат, — шипел Герин. Эштон спрятался с головой под одеялом.
— Отъебись от меня со своей хуйней… — сдавленно и невнятно мычал Френц. — Да чтоб тебя поленом ебли. Блядь! Нет! Сволочь!
