Раздался грохот костей об пол, очередная порция уже совершенно бессвязного мата и здоровое ржание Герина. Эштон вскочил, вне себя от беспричинной ярости:
— Ничего, что я тут сплю? Не мешаю?
— Эштон, — Герин хищно улыбался, придавливая слабо трепыхающегося Френца к полу. — Держи его. Да, вот так.
Эштон злорадно сжимал заломленные руки Френца и наблюдал, как Герин ему сжимает скулы, вынуждая открыть рот, и вливает что-то ядовито-зеленое. Как же Эштон ненавидел чертового палача. До темноты в глазах и боли в стиснутых челюстях. Не из ревности, нет, к тому же она и не имела оснований, это было хорошо видно теперь, — нет, за то, давнее: “это не гражданское население, а трофеи”. И за карательные рейды, подробности которых тот с дебильной усмешкой рассказывал Герину. И Герин тоже улыбался, слушая его, опускал глаза и молчал.
Френц давился и выл, катаясь по полу, рейхсляйтер зажимал ему рот.
— Что это? — спросил Эштон.
— Противоядие. Наши доблестные предки в своей героической древности не знали достоинств листа коки и перед боем упарывались ядовитой грибной вытяжкой. Но нужно потом принимать противоядие, если не хочешь постепенно сойти с ума… Хорошо, что Его Сиятельству не пришло в голову отравиться чем-нибудь другим, — с этими словами Герин, наконец, преодолел безумное сопротивление пациента и крепко его к себе прижал.
— Понятно, — буркнул Эштон, он будет совсем не против, если Френц фон Аушлиц сойдет с ума и начнет пускать тут слюни. Тот гнусно устроился головой на коленях Герина и тихонько скулил ему в живот. Это раздражало. — Ему больно?
— Очень.
— Странно, — Эштон встал и принялся одеваться. — Я слышал про этих ваших северных берсерков… Но вчера господин группенфюрер был совсем не похож на впавшего в боевой транс.
— Это все мечты и страхи. И они зависят от предварительной настройки, если ее не проводить, то полезет такой бред… — Герин засмеялся. — Я, например, воображал себя огромным черным псом и несся будто бы со своей стаей всех резать. Наверно, это и был боевой транс, хорошо, что я велел Френци запереть себя снаружи: наутро вся комната была уделана просто в говно.
— И он тебя тоже поил противоядием?
— Я сам, — Герин усмехнулся: тогда он надеялся, что древние практики помогут, и чертовы собаки покинут его вместе с грибными видениями. Но те только в очередной раз расплодились.
Френц, наконец, затих, его переложили опять на кушетку, а они вдвоем пошли в ванную — умываться. Они расслабленно и привычно перекидывались ничего не значащими утренними фразами.
— Передай полотенце, пожалуйста, — попросил Герин.
И Эштон машинально протянул ему требуемое и застыл: Герин говорил на северном наречии и теперь смотрел на него, зло ухмыляясь.
— Я… я никогда не утверждал, что не понимаю вас.
— Конечно. Где выучил?
Эштон прижимался спиной к холодной стене, жесткие пальцы стискивали его подбородок, большой надавил на трещинку на губе, размазывая выступившую кровь.
— В командировке, в Матхаусензее, пятнадцать лет назад… Мне очень легко языки даются, я их девять знаю… и еще пять наречий.
— Хорошо, — Герин отпустил его и легонько хлопнул по щеке. — Я тебе верю. Матхаусензее, надо же. Неподалеку от нашей деревни.
Он притянул Эштона поближе, держа за шею, слизнул кровь с губ, сжал волосы на затылке, углубляя поцелуй. Эштон упирался, краснел и поворачивался слегка боком — было бы ужасно, если б Герин почувствовал, что у него встало от пощечины. Поэтому Эштон сильно стиснул любовника, впился в его шею, подтолкнул к мраморной скамье, и тот, окаменев на секунду, поддался: он всегда заставлял себя поддаваться нечастым проявлениям активности Эштона, это было так заметно.
Но сейчас Эштон поспешен и груб с ним, как никогда ранее, он словно срывается, не находя удовлетворения в близости, в груди все сводит от боли, только что происшедшая сцена все еще отзывается дрожью, и слишком быстрое прощение Герина кажется ненастоящим. И тот недовольно отталкивает его, и идет к выходу, а Эштон обхватывает себя за плечи, сидя на скамье, но Герин не уходит, он запирает дверь и возвращается.
Эштон, говорит он, захватывая полную горсть волос любовника, откидывает его голову назад. Эштон, дай мне свой ремень. И Эштон трется щекой о его запястье, трясущимися руками расстегивает ремень и вкладывает его в протянутую ладонь, и утыкается лицом в голый живот Герина, жадно облизывает, обводя языком кубики пресса. Сейчас внешняя боль погасит внутреннюю, а прощение станет настоящим после наказания, он так благодарен за это понимание, ведь он и сам не знал, что же ему надо.
…Им осталось всего три дня, а на четвертый Герин улетит. Дел у Эштона теперь совсем мало: основные направления он разработал, а если вдаваться в детали, то работы — непочатый край, но это он оставит другим. Эштон даже не знает, вернется ли он в свое министерство, он сделал для своей страны все, что мог, и ему хочется уехать отсюда, куда-нибудь на ленивый юг, начать новую жизнь, а с этим местом связано слишком много воспоминаний, и он знает, что не выдержит их груза без Герина.
