И опустил свои лживые глаза: он не предавал и не обманывал Френца, он лишь оборачивал бездну в блестящий фантик красивых идей, чтобы было не так страшно.
========== Часть девятнадцатая: Два раза по пять минут ==========
В Дойстане холодное лето, Эштон замечает это, когда медсестра распахивает по его просьбе окно. Прохладный ветер врывается в палату, на улице шуршат деревья и доносятся далекие звуки города — звон трамваев, неясный гул. В углу палаты стоит кресло, и в нем сидит мужчина в темно-сером костюме. Охранник. А на окнах решетки.
Дойстанцы любезны: медперсонал рассказывает ему об операции и о том, как ему повезло, что там, во Франкшире, его пользовали лучшие хирурги. Врач так и сказал “пользовали”, с такой архаично интеллигентной интонацией, как будто не существовало других значений этого слова… и других дойстанцев, приходивших к Эштону и “пользовавших”.
Эштон спросил, где господин рейхсляйтер Штоллер.
— Увы, — мягко улыбнулся доктор, — товарищ Штоллер досадным образом запамятовал мне доложиться… — он внезапно осекся, бросив взгляд на шевельнувшегося охранника, и попрощался.
Охранник на тот же вопрос буркнул: “Не могу знать”. А потом дернул мордой, попытавшись изобразить на ней что-то вежливое.
Эштон все понял и свернулся на постели: ждать. Он так устал. Ему казалось, что жизнь струйками протекает меж его пальцев. Глупо было вот так сдаться после всего. Он никогда не предполагал, что это обвинение “предатель” и невозможность вернуться домой — настолько подкосят его. Ведь не от боли же в изрезанном теле ему не удается всунуть в себя больше двух ложек мерзкой больничной еды. К боли он привык за последние месяцы.
“Овсянка, милый!” — радостно восклицала очередная беленькая медсестричка, а Эштон вымученно им улыбался. Женщины искренне о нем заботились, он умудрился стать их любимчиком, и это было удивительно: ведь он больше не был тем смазливым красавчиком, на которого готов был броситься любой дойстанский извращенец. Зеркало безжалостно отразило серую кожу, синяки под глазами, уродливые шрамы… неудивительно, что Герин не хочет его видеть. А медсестрички, вероятно, прониклись к нему той загадочной женской жалостью, заставляющей их связывать свою жизнь с калеками и жалким отребьем.
Интересно, если бы его планы осуществились, он уехал бы на Лазурные берега… было бы там так же бессмысленно?
На третий день двери распахнулись, в палату вошел автоматчик, обвел прищуренным взглядом помещение, задержавшись на Эштоне не более, чем на тумбочке, кивнул вставшему охраннику, и вышли они уже вдвоем.
А затем явился Френц фон Аушлиц, великолепный в своей сверкающей серебром на черном парадной форме и пижонском светлом плаще. У Эштона внутри все екнуло, он сморгнул и понял, что никакой это не плащ, а белый больничный халат.
— Ну-с, — осклабился Френц. — Как поживаете?
— До этого момента — просто прекрасно.
— Как всегда любезны, дорогой господин Кройфер, — Френц хищно скользнул к нему и бесцеремонно распахнул рубашку, разглядывая повязку. — А мне сообщили, что вы нихуя не жрете.
— Вы… — короткий приступ паники сменился удушающей яростью, Эштон рванулся и чуть не застонал от боли. — Не смейте меня лапать. И какого дьявола вы коверкаете мою фамилию?
— Поразительная неблагодарность, господин Кройфер. Я, поэтически говоря, вот этими самыми, блядь, руками вас с того света вытащил и притащил к врачам. Приставил к вам лучших телохранителей, оторвав от собственной, можно сказать, жопы. Оформил новые документы на имя честного, благонадежного дойстанца Эрстена Кройфера. А вы мне прямо в душу насрали. С разгону.
Эштон смутился: чертов каратель повернул все так, будто он ему обязан, и смотрел теперь с видом оскорбленным и укоризненным… Как будто не задирал только что на нем пижаму и не разглядывал с похабной ухмылкой, как подпорченный товар. Как будто всю свою сомнительную заботу проявлял из личного расположения, а не по приказу.
— Меня так тронуло ваше исполнительское рвение, господин Аушлиц…
— Приказы, — Френц сильно сжал его подбородок и потянул вверх, это движение отдалось болью. — Приказы можно исполнять по-разному… Эрстен. Проявляйте уважение. Мне кажется, если вам отрежут руку… ну, допустим, внезапно! — он задумался, а потом радостно заржал: — Да, блядь, внезапно поползла гангрена, вы теряете правую руку, гангрена столь же внезапно перекидывается на ээ… левую ногу! Вы знаете, мне кажется, Герин не будет вас любить меньше после ампутаций. Помня об интересных предпочтениях моего дорогого рейхсляйтера, я бы поставил на то, что вас наоборот будут ебать гораздо чаще и глубже. А вы как полагаете?
Эштона трясло — от этих угроз, чудовищно реальных, от своей ненависти и боли, и невыносимой близости Френца. Близость любого человека была для него невыносима, кроме Герина. Как эта тварь смеет говорить о Герине так, это не может быть правдой.
— Убирайтесь… подонок…
— Ваша тупость, — усмехнулся Френц. — Так похожа на гордость и достоинство, что даже вызывает уважение.
