Это было не совсем так, но Серхио понял, что чувствовал таксист. Он промолчал, потому что сознавал, что убедительными опровергающими аргументами не располагает. Его слово против «Фейсбука», его жалкие пассажирские доводы против авторитета «Твиттера». Нечто подобное, но куда более тревожное, произошло накануне референдума. Серхио ездил по окрестностям Боготы, искал селение, похожее на Сумапас, где Хайме Гарсон в молодости занимал должность главы муниципалитета (настоящий Сумапас лежал в четырех часах пути по горным дорогам, и снимать там было нецелесообразно). Продюсерская компания выделила ему белый фургон с крупным логотипом на борту и шофера, усатого низенького человечка, которому приходилось подкладывать на водительское сиденье пухлую подушку. Субботнее движение на выезде из города было плотное, как всегда в солнечные дни, и Серхио, предвидя долгую дорогу, решил на сей раз спросить первым: «Как будете завтра голосовать?» Шофер помрачнел.
– Я знаю, на чьей вы стороне, дон Серхио, – произнес он едва ли не с сожалением. – Но я христианин. И не требуйте от меня принять это безобразие.
– Я вас не понимаю, – сказал Серхио.
– В церкви это долго обсуждали. Мир – это одно дело. А эти соглашения – совсем другое. И такого не должно быть. Это угроза христианской семье. Вот скажите мне честно, дон Серхио: вы такого хотите для своих детей?
После этого они молчали до самого водопада Текендама. Да и потом тоже, пока Серхио поочередно бродил по двум соседним селениям, пытаясь определить, какое выглядит оригинальнее. Вечером Серхио писал длинное сообщение Сильвии, когда телефон завибрировал: ему прислали видео выступления Алехандро Ордоньеса, пару недель назад покинувшего пост генерального прокурора Колумбии. Серхио он всегда казался религиозным фанатиком, этаким ультра в галстуке, который годами пользовался своей немаленькой властью, чтобы саботировать все, не отвечавшее его лефевристской морали, – от абортов до однополых браков. На видео Ордоньес обвинял власти в том, что они прикрываются миром, а на самом деле хотят «навязать гендерную идеологию». «Хорошенько подумайте второго октября, – говорил он своим отвратным гнусавым голосом. – От вас зависит будущее наших детей! От вас зависит будущее колумбийской семьи!» Однако конкретных строчек соглашения, угрожавших институту семьи, не приводил, как и абзаца, способного разрушить будущее колумбийских детей. Но этого и не требовалось: посыл видео все равно просочился в проповеди пастырей по всей стране. Серхио подумал: «То ли еще будет». И с этой мыслью, не успевшей оформиться в беспокойство, лег спать.
Утром в воскресенье было пасмурно. Не очень рано Серхио пошел пешком от своей квартиры на 100-й улице к участку для голосования, располагавшемуся в торговом центре «Асьенда Санта-Барбара», в шестнадцати кварталах к северу. Говорили, что в городе будет празднование, но на Седьмой каррере, где немногочисленные родители потрясали флагами, превосходившими по размерам их детей, и гудели машины, празднование как будто еще не началось. Как всегда, когда гулял по этому району, ему бросилась в глаза скульптура авторства Фелисы Бурштын на склоне Восточных холмов, и теперь, пока он подходил к Кавалерийской школе, память услужливо преподносила ему то, о чем он не просил, – так кот приносит хозяину свежепойманную мышь. Где-то здесь, в этом комплексе, чьи здания высились по обеим сторонам дороги, Фелиса Бурштын пережила худшие часы своей жизни. Это было в 1981 году. В пять часов утра в пятницу (Серхио помнил час и день недели, но не месяц: июль, август?) группа военных в штатском, сотрудников разведки, ворвалась к Фелисе, обыскала дом сверху донизу и, ничего не обнаружив, арестовала хозяйку по невнятному обвинению в пособничестве Движению 19 апреля. Ее продержали на допросе одиннадцать часов: одиннадцать часов она сидела с завязанными глазами, пристегнутая к стулу в кавалерийских казармах, и отвечала на нелепые вопросы; одиннадцать часов непрерывного страха. Как только ее отпустили – то ли решили, что не смогут ничего доказать, то ли сочли, что она получила достаточный урок, – Фелиса попросила убежища в мексиканском посольстве и через несколько дней уехала из Колумбии. Полгода спустя скульптор Фелиса Бурштын, которой не исполнилось еще и пятидесяти лет, умерла в Париже от сердечного приступа. Серхио не мог бы назвать ее подругой – они виделись всего четыре-пять раз, на выставках или многолюдных вечеринках. Поэтому он сам удивился, как больно его ранила весть о ее смерти. Теперь он вспоминал свое удивление, эту новость, эту смерть.