Дни были сложные, и не только из-за важности политического момента. На самом деле, Серхио едва успевал думать о величии надвигавшегося события, потому что у него не хватало энергии переварить даже то, что происходило лично с ним. Пока он отвечал на запросы фильмотеки – предоставлял архивные материалы о своей жизни и творчестве, соглашался на одни интервью и вежливо отклонял другие, – полным ходом шла подготовка к съемкам сериала о Хайме Гарсоне. Это была выматывающая работа – часов в сутках не хватало. Серхио рыскал по городу в поисках подходящих локаций, иногда проводил целые расследования, выясняя, где в действительности имели место те или иные события, иногда выдумывал истории вокруг пространств, предполагая, что могло бы произойти с Гарсоном в определенном ресторане, в определенном доме, на определенной улице, где тот, вероятно, никогда не бывал. Как трудно воображать историю реального человека, с которым мы к тому же знакомы! Параллельно он проводил пробы: искал Гарсона-ребенка, Гарсона-подростка, Гарсона-взрослого; часы в офисе продюсерской компании под утомительным для глаз белым светом ламп текли бесконечно. Серхио по многу раз выслушивал знакомые до боли вступления, всматривался в чужие лица и чужие тела, пытаясь увидеть призрак погибшего друга. И все это время ни на мгновение не переставал думать о Сильвии, чувствовал пустоту от ее отсутствия и задавался вопросом, погиб ли их брак навсегда.
В будни он разговаривал с ней каждый день, почти всегда по утрам, а потом, как только улучал свободную минуту, писал длинные сообщения в ватсапе, похожие на письма заключенного, который не утратил чувства юмора. Сообщения создавали иллюзию, будто Серхио и Сильвия по-прежнему делят повседневность или даже живут в одном городе. Серхио пребывал в непоколебимой уверенности, что
А страна, чуждая проблем его брака с Сильвией и совершенно безразличная к сложностям поиска локаций для истории Хайме Гарсона, приближалась к дню референдума. Серхио позвонили из некоей НКО и попросили записать двадцатисекундное видеообращение в пользу мирных соглашений. «Мы переживаем последние дни войны, – сказал он, – и я не уверен, что люди это понимают». Но, возможно, это как раз нормально, предсказуемо; они и не должны понимать. Разве могло быть иначе, если ни один человек из тех, с кем он ежедневно сталкивался на улицах, не знал, что такое настоящая война? Эта тема тогда много обсуждалась в газетах и на телевидении: в стране существовала огромная пропасть между теми, кто пережил войну, и теми, кто видел ее в новостях или читал о ней в прессе. И это был не единственный фактор разобщенности. Стоило только выйти на улицу, чтобы почувствовать напряжение в воздухе, атмосферу противостояния, новую для Серхио – потому что распространялось это противостояние в том числе и на несуществующее пространство социальных сетей. Сам он до сих пор не пускался в плавание по электронным морям, но время от времени до него долетали какие-то сверхъестественные слухи из какой-то неузнаваемой страны. Говорили, например, что Гаванские соглашения приведут к отмене частной собственности. Или что, если они будут приняты, Колумбию ждет коммунистическая диктатура. Фаусто Кабрера, после недавней поездки в Китай утративший интерес почти ко всему, проводил дни взаперти и не общался ни с кем, кроме Наибе, своей второй жены, но, когда Серхио заехал его проведать, высказался относительно референдума.
– То же говорили, когда мне было тридцать.
– Про коммунистическую угрозу?
– Да. И когда мне было пятнадцать, если вдуматься, тоже. Вроде нехитрая уловка, а как работает!
Серхио прослушивал кандидатов, изображавших Хайме Гарсона, и, словно влюбленный подросток, писал Сильвии послания, полные тайных шифров, а между тем из параллельного мира продолжало долетать невообразимое. Таксист, который вез Серхио в центр, спросил, как он будет голосовать в воскресенье. «Я буду голосовать за», – сказал Серхио. Водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида.
– А я – против, – сказал он. – Потому что это не дело, шеф.
– Что не дело?
– Герильеросам будут платить минимальную зарплату. А знаете, откуда возьмутся эти денежки? Из наших пенсий. Я всю жизнь пашу, и зачем? Чтобы платить этим сволочам за то, чтобы они нас больше не убивали? Не-а, вертел я такие соглашения.