Получается, что город – тоже театр военных действий. Такова уж Богота: можно рассеянно идти по улице, погрузившись в свои мысли, и все равно из-за каждого угла будет выскакивать история насилия в Колумбии. Серхио оставил позади казармы, где тридцать пять лет назад допрашивали и унижали Фелису, и подумал, что на той же Седьмой каррере, в паре кварталов к югу, стоит памятник Диане Турбай, журналистке, похищенной Пабло Эскобаром и погибшей в ходе освободительной операции, а еще дальше – клуб, на парковке которого фарковцы взорвали автомобильчик с двумя центнерами С-4. Погибло тридцать шесть человек. А если никуда не сворачивать, то можно дойти до угла с проспектом Хименеса, где в 1948 году тремя выстрелами убили Хорхе Элиесера Гайтана. Многие говорили, что тогда-то, девятого апреля, все и началось. Да, думал Серхио, колумбийская война – длинный проспект, и если она началась смертью Гайтана на углу Седьмой карреры и Хименеса, то сейчас он, Серхио, подходит к торговому центру на той же каррере, только в ста улицах к северу, на другом конце города, чтобы положить конец этой войне, опустив свой голос в картонную коробку. Он показал удостоверение личности, поставил крестик там, где надо было, сложил бюллетень вдвое, чтобы он пролез в щель, и вдруг услышал, что вокруг говорят о нем. Его узнали, и когда он получил обратно документы и пошел к выходу, женщина средних лет сказала:
– Вот такие, как он, и сдадут страну герилье.
Через несколько часов, одиноко пообедав в своей квартире, без Сильвии и без Амалии, Серхио отправился в гости к Умберто Дорадо. Этот актер оставался с ним с первого фильма – «Техника дуэли», – где играл мясника, который должен убить школьного учителя по соображениям чести, а потом был Макроллом-марсовым в «Илона приходит с дождем» и священником в «Стадионном перевороте». Они дружили тридцать лет и не ожидали друг от друга никаких сюрпризов; возможно, именно поэтому им было так важно вдвоем услышать объявление результатов. Ничего удивительнее, чем в тот день, им переживать не приходилось.
– Это ж надо, – сказал Умберто. – Я думал, в Боготе метро раньше построят, чем у нас мир наступит.
Серхио принес аж две бутылки великолепной риохи (подарок мадридского продюсера), семь лет дремавших в деревянных ящичках в ожидании подходящего случая. Умберто, поклонник виски, выставил на стеклянный столик собственную бутылку. Они просидели несколько часов, говорили про будущие проекты, включенный телевизор болтал без умолку, хоть никто его не слушал, словно непрошенного гостя, и показывал мрачные кадры с карибского побережья, где ураган помешал сотням тысяч граждан проголосовать. К концу вечера, когда начали объявлять первые результаты по регионам, стало очевидно, что все пошло не так, как ожидалось. Небо над Боготой рано потемнело, и телефоны стали разрываться от сообщений со всего мира. В какой-то момент Умберто, человек легендарного спокойствия и мягкости, отшвырнул пульт и сказал в пустоту:
– Гребаная жизнь.
Спал Серхио плохо, а с рассветом вышел на улицу освежить голову в холодном воздухе боготинского утра. На улицах было пустынно. Он поднялся до Седьмой карреры, сфотографировал скульптуру Фелисы Бурштын и отправил Сильвии. «В этой стране никогда ничего не будет», – написал он в ярости. В первых выпусках новостей сказали, что «против» перевесило примерно пятьюдесятью тысячами голосов: столько народу собирается на столичном стадионе Эль-Кампин на футбольный матч. Серхио казалось, что случившееся гораздо загадочнее и, главное, гораздо серьезнее простого политического поражения. Но что это было? Что голосование «против» говорило о колумбийцах? Какое будущее ждало их в стране, разделенной референдумом надвое, где развалились семьи, закончились годы дружбы, в стране, где люди нашли новые весомые причины ненавидеть друг друга до смерти?