Те же вопросы мучили его и по прибытии в Барселону, когда он понял, что колумбийские события интересовали не только Колумбию. Все журналисты спрашивали его об этом, все разговоры вертелись вокруг этого – никто не мог понять, как страна, провоевавшая полвека, отказалась покончить с войной? Журналистке из «Вангуардии», когда та спросила, зачем он занимался политикой, Серхио в свое оправдание сказал: «Если презирать политику, тобой начинают управлять те, кого ты презираешь». – «Почему же вы тогда ушли?» – поинтересовалась журналистка. «Из-за угроз, – ответил Серхио. – Я готовился к дебатам. Входил в Комиссию по военным делам. Но когда-то я был в герилье, почти тридцать лет назад, и это не понравилось крайне правым, которые тогда убивали людей без разбора. В общем, мне стали угрожать убийством». – «Вы, наверное, огорчились, что соглашения не прошли?» – «Просто победила ложь, – ответил Серхио. – На днях один из идеологов кампании „против“ рассказал, какими именно инструментами они пользовались. Это меня огорчило, да». Он имел в виду новость, которая встряхнула всех, словно землетрясение, и стала еще одной причиной для раскола страны, и так пребывавшей не в ладах с собой. Во время интервью общенациональному СМИ, перед включенным диктофоном, политтехнолог, устраивавший кампанию сопротивления, не поведя бровью, признался, что стратегия была направлена на то, чтобы вызвать у колумбийцев злость, страх, обиду и тревогу. Цель он описал очень кратко: «Мы хотели, чтобы люди шли на голосование раскочегаренные».
– В каком смысле – «раскочегаренные»? – не поняла журналистка.
– Рассерженные, только еще сильнее, – сказал Серхио. – Как все мы сейчас.
На экране Фильмотеки Каталонии «Стадионный переворот» с его водевильной войной и сказочным миром подходил к концу. Серхио охватила странная меланхолия. Может, просто совпали два события – провал соглашений и смерть Фаусто, – а может, добавился шедший ко дну брак. Так или иначе, сидя в кинозале так близко к Раулю, что их плечи соприкасались, Серхио вдруг почувствовал, что любовь детей – это единственное твердое основание, оставшееся у него в жизни. Все остальные – его отец, его брак, его страна – внезапно рухнули, и перед ним лежали руины, город после бомбардировки.
Тут зрители зааплодировали, и настало время выйти на сцену. Серхио был не в настроении отвечать на вопросы, ему хотелось, чтобы все поскорее закончилось, чтобы он моргнул и, открыв глаза, очутился в номере отеля и переключал с Раулем каналы в поисках какого-нибудь старого фильма. К тому времени, как он устроился на высоком стуле перед микрофонной стойкой, словно выросшей посреди сцены, пока он шел со своего места, в зале уже обнаружился первый желающий задать вопрос, мужчина в красной куртке – модной, пузырчатой, похожей на пуховую перину. Он встал на ноги и торчал, как мак посреди поля. Модератор поздоровался по-каталански, кратко представил Серхио, делавшего зрителям честь своим присутствием, и поблагодарил за жертвы, на которые Серхио пришлось пойти ради того, чтобы оказаться на ретроспективе лично. Серхио узнал в модераторе худощавого бородатого юношу, который встречал его в аэропорту. Тогда на нем было что-то вроде тюремной робы, теперь же – неглаженая рубашка лесоруба. Серхио поздоровался, поблагодарил Фильмотеку за приглашение, взял с круглого столика бутылку воды, открыл и отпил глоток. Он собирался указать на человека в красной куртке, но модератор передал беспроводной микрофон седой женщине лет шестидесяти с виду, в очках с красной оправой. Она сразу же обратилась к нему на «ты», как будто возобновила дружескую беседу, прерванную фильмом.
– Твой отец только что умер, Серхио. Прими мои соболезнования.
– Спасибо.
– Я хотела спросить: он был важной фигурой для твоего творчества? И что он думал о «Стадионном перевороте»?
– Ему понравилось, – ответил Серхио и коротко хохотнул. Такое с ним всегда случалось от застенчивости: когда он нервничал, фразы завершались отрывистым смехом, похожим на стук костяшками пальцев в дверь. – Даже его собственная роль понравилась, а такое бывало не всегда. Что касается первого вопроса: да, он был очень важен для меня. Если бы не он, я бы никогда не стал заниматься кино. Он научил меня играть, еще в пятидесятые. Научил работать с актерами на площадке. Он так ощутимо присутствовал в моей жизни, что присутствует почти во всех моих фильмах.
– На днях я прочла одно твое интервью, и там ты говоришь, что входил в колумбийскую герилью. Это помогло в съемках фильма?
– Да, я хотя бы примерно знал, о чем говорю. Этот фильм – карикатура, но чтобы сделать карикатуру, нужно знать реальную модель. В любом случае, та герилья, в которой я был (а был я в шестьдесят девятом), не похожа на герилью из фильма. Тогда все было по-другому. Мы действительно думали, что вооруженная борьба – единственный путь.