Женщина хотела еще что-то сказать, но Серхио посмотрел в другую сторону, и одного его жеста хватило, чтобы модератор нашел следующего. Серхио заметил, что человек в красной куртке не садился, слушал диалог стоя, как будто не хотел, чтобы про него забыли. Но его очередь никак не наступала: микрофон переходил из рук в руки, словно плыл по волнам, и устремлялся к противоположному концу зала. Серхио приложил ладонь ко лбу козырьком, потому что силуэт спрашивавшего оказался прямо под мощным прожектором. Получилось очень красиво: свет образовывал над головой женщины – это была женщина – нечто вроде нимба, как у мадонн Да Винчи.
– У меня только один вопрос: ты стрелял? Пользовался огнестрельным оружием?
По залу пробежал шепоток.
– Вообще, да, – сказал Серхио. – Бывают такие ситуации: либо ты стреляешь, либо в тебя.
Повисло тяжелое молчание.
– Я не верю в насилие, но в тот период нашей жизни нам казалось, что вооруженная борьба – единственный путь. Теперь страна, конечно, изменилась. Теперь в политике можно участвовать и не прибегая к оружию. Но все равно осталось глубокое неравноправие.
– Можно еще вопрос?
Зрители снова зашептались.
– Конечно.
– Сегодня ты снял бы такой фильм? Или похожий?
Серхио сел поудобнее.
– Возможно, я не стал бы снимать комедию. Все мы, киношники, знаем, что зритель предпочитает комедию; у комедий больше шансов собрать кассу. Но колумбийское кино последних лет идет иным путем. В стране братоубийственная война, куча проблем с коррупцией, процветает наркотрафик – странно было бы, если бы колумбийцы делали легкое кино… В этом смысле меня всегда интересовало кино социалистических стран. Нам показывали всякие чудесные места, настоящий рай, но, когда пала Берлинская стена, мы увидели, что все это липа, что у них те же проблемы, что и у нас, только серьезнее. Пропагандистское кино, кино на службе у государства, камуфлировало реальность. В колумбийском же кино, мне кажется, такого нет. Возможно, мы думаем, что единственный способ изменить действительность – это показать ее. То же и с мирным процессом: к миру можно прийти только так, срывая коросту с ран.
Он немедленно раскаялся в своих словах. Не слишком умно было затрагивать эту тему, но отступить не получилось: женщина сразу же за нее ухватилась.
– Раз уж ты об этом заговорил, мне хотелось бы узнать твое мнение о последних событиях в Колумбии. Я имею в виду провал мирных соглашений. Можешь поподробнее рассказать?
– Если вы не возражаете, я бы лучше дал слово кому-нибудь еще, – ответил Серхио. Человек в красной куртке с почти растительной невозмутимостью стоял посреди зала. Модератор наконец-то заметил его. Тот спокойно ждал, пока до него доберется микрофон. Он явно никуда не торопился, и лицо его выражало совершенно особую терпеливость людей, настолько уверенных в своей правоте, что они, не дрогнув, снесут любые нападки на нее. Это был довольно молодой человек, несмотря на лысину, но стоило ему заговорить, как Серхио распознал хорошо знакомую ему по стольким людям и стольким местам торжественность.
– Сеньор Кабрера, вы были партизаном и, по вашим словам, «стреляли, чтобы не выстрелили в вас». Но в этом фильме вы решили насмехаться над войной. Почему?
Серхио отпил воды и снова коротко хохотнул.
– Я не согласен, – сказал он. – Я не собирался ни над чем насмехаться. Просто снял комедию.
– Но это же насмешка, – не отступал молодой человек. – Вы смеетесь над очень тяжелыми вещами. Вы для этого снимаете кино – чтобы смеяться над тем, что многим людям приносит огромную боль? В Колумбии множество проблем, и одна из них – герилья. А вы, кажется, легкомысленно к этому относитесь.
– Да, герилья – это проблема, – согласился Серхио. – Но это также и симптом: симптом того, что страна по-прежнему испытывает серьезные трудности. Колумбия остается несправедливым государством, хотя и сильно прогрессировала.
– Ну тогда простите меня, – продолжал человек в красной куртке, почему-то свысока, – но если оно так несправедливо, почему бы вам опять не уйти в партизаны?
– Что, простите?
– Почему вы не беретесь за оружие? Или вы не готовы рисковать жизнью ради своих идеалов?
Серхио вздохнул и понадеялся, что вздоха никто не заметил. На него не впервые так напускались. Почему сегодня это его так задевает? Да, он многое пережил за последние дни, но все уже позади: похороны отца, соболезнования, на которые он коротко отвечал по телефону или вовсе не отвечал. И он начал таким тоном, словно рассказывал историю, а не парировал злокозненный вопрос: