Оглянуться назад полностью

Ночью, когда Рауль уснул, Серхио написал Сильвии: Думаю, я никогда не умел показывать свою благодарность, но я благодарен и всегда был благодарен, пусть и молча, тайно, как будто я этого стесняюсь. Сам не знаю, почему так. Мне бы следовало на все четыре стороны выкрикивать слова благодарности за все, что случилось со мной в жизни: за моих детей, которых я обожаю и которые меня обожают, за мои профессиональные успехи, которых было довольно много, за удачу, без которой всего этого и многого другого, может, и не было бы. Он поднял голову от телефона, потому что Рауль легко всхрапнул. Но больше всего я благодарен судьбе за встречу с тобой. И это пришло ко мне не сейчас, в разгар бури, которую мы переживаем, и ты сама это знаешь, я повторял тебе это тысячи раз. Шептал на ухо, говорил во всеуслышание, писал в письмах и записках и сейчас снова пишу от всего сердца: я очень, очень везучий человек. И хочу, чтобы мне везло и дальше.

Забыть настоящее имя оказалось легче, чем он думал. Товарищ Рауль осваивался в новой личности так же споро, как в новой жизни, принимал новые обязательства, исправлял прежние ошибки самым естественным образом, и ему даже не пришло в голову спросить команданте Карлоса, почему он назвал его так, а не иначе. Потаскав на себе двуспальный гамак и послушав тихие жалобы сестры, он в одном крестьянском доме сменил его на простой и отдал Марианелле, а свой обменял чуть позже, как только представилась возможность. Мачете тоже пришлось поменять – в Медельине ему казалось, что чем больше по размеру, тем лучше, но в горах выяснилось, что любые крупные предметы – обуза. На постоялом дворе у реки Каука один погонщик с радостью отдал ему свой, более короткий и ухватистый, да вдобавок швейцарский нож, потому что обмен показался ему неравным.

К тому времени, как они прибыли в лагеря на равнинах Тигре, Серхио полностью перевоплотился в Рауля. Всего за пару дней похода они поднялись на высоту, где воздух становился тоньше, и спустились в жаркую и влажную долину, где поры раскрывались, кожа становилась липкой и весь мир полнился запахом растительности, рождавшейся и гнившей на каждом квадратном метре тропической почвы. От долгих бросков по неровной местности – труднее, чем ему приходилось совершать в Китае, – у него так распухло колено, что он едва мог двигать ногой. Команданте Армандо встретил их с почестями, хотя ничего выдающегося они вроде еще не совершили, и послал за костоправом для Рауля. Получив теплый компресс и массаж маслом какао, Рауль не мог не задаться вопросом, чем он заслужил такое обходительное обращение. Армандо, чье имя внушало герильеро священный трепет, был дружелюбным с виду человеком с оливковой, как у индийцев, кожей. Весь он, казалось, состоял из костей и мышц. Когда костоправ закончил, команданте попросил Рауля сдать документы и деньги – все это здесь ему не понадобится. Он взял в руки удостоверение личности со старым именем и вслух прочел дату рождения. «Ничего себе, – сказал он, – а у товарища-то сегодня день рождения!» Он собрал всех на импровизированное празднование, и герильеро пропели ему песню на английском, которого не понимали. Рауль подумал, что в лучших обстоятельствах был бы еще торт со свечками. Вся сцена отдавала каким-то сюрреализмом.