Больше всего он ненавидел стоять в дозоре. Не спать ночью и служить мишенью всем комарам на свете. Герильеро сменялись каждый час, этот нескончаемый час отсчитывался по часам Рауля, и очень скоро он понял, что каждый из товарищей подправляет время минут на пять-десять, чтобы сократить свою смену, так что последний часовой за ночь волочил на себе все минуты, скинутые предыдущими. В дозоре мало чем можно было заняться: расчесывать укусы, пытаться отличить храп товарищей от звуков, издаваемых животными, и думать. Рауль, например, думал о Пачо: его убили в бою около Каукасии, и новость об этом повергла Рауля в неожиданную скорбь. Он едва знал Пачо; они вместе начали путь в герилью (на автобусе из Медельина, хотя не были тогда знакомы, и потом из Дабейбы до лагеря), но и только. Почему же он так горевал? «Видимо, это ваш первый мертвец», – сказал Армандо. Рауль подумал про дядю Фелипе и тетю Инес Амелию. Но то покойники из иной жизни, и он был не главным человеком для них. «Первый, но не последний, – продолжал Армандо. – Не волнуйтесь, скоро привыкнете».
Еще он думал об Исабеле, жалел, что отверг ее, фантазировал, как все могло бы произойти, и снова раскаивался. Хотя был уверен, что поступил правильно. К тому времени он уже понял, что революция неотделима от некоторого пуританства: Ленин скопировал модель отношений при коммунизме с раннего христианства, где на романтическую любовь накладывался непререкаемый запрет. Исабела, видимо, этого не знала, а может, просто стандарты в разных частях света были разные или Рауль старался быть чересчур дисциплинированным солдатом, как будто желал компенсировать послушанием грех своего происхождения.
Вот о чем он думал.
А также о прочих нелепостях.
Вдруг их жертва во имя революции вообще напрасна? В конце концов, если такие молодые люди, как они с сестрой, из привилегированной буржуазной семьи, поехали в коммунистический Китай, прошли подготовку в армии и по возвращении вступили в ряды НОА, если все это могло произойти в Колумбии, значит, революция не просто была жива, но и имела все возможности победить. А если с ними получится, как с падре Камило Торресом? Падре, тоже либерал из буржуазного семейства, мог бы куда больше пользы принести в городе, но напрасно погиб в первой же стычке. Зачем? Мало-помалу перед Раулем начинала маячить мысль, что на самом деле их с сестрой участие в герилье не было так уж необходимо, но как только она появлялась, он спугивал ее старым способом – стыдом – и шел дальше, не задавая вопросов и убеждая себя, что его тайные сомнения – всего лишь пережитки реакционного существования. Но он так и не избавился от ощущения, что должен что-то доказывать и что товарищи смотрят на него с недоверием, не как на своего.
Каждую неделю проходило два собрания, и Рауль присутствовал на обоих, но в разных ипостасях: как член партийной ячейки и как простой герильеро. Собрание ячейки предполагало анализ и самокритику, и Рауль понимал, что своим присутствием был обязан отцу, который успел стать в Медельине крупным партийным авторитетом – не только как своего рода полномочный посол маоизма в Колумбии, но и попросту как белый европеец. А на солдатских собраниях Рауль был как раз тем, кем хотел быть всегда: одним из толпы. Солдатские собрания – нововведение Красной армии Китая: во время походов личный состав раз в неделю получал возможность критиковать товарищей и даже командиров. Серхио всегда нравилось, что в какой-то момент все бойцы поистине становятся равны – без различий в звании, происхождении и расе. Но на деле пролетарское равенство оказывалось совсем не таким, как он себе представлял.
Один из командиров смотрел на Рауля так, как будто тот смертельно обидел его в прошлой жизни. Его звали Фернандо, и он был не просто команданте, а числился среди основателей НОА. Ему было лет сорок пять, и он успел поучиться юриспруденции в Боготе, вступить в Союз коммунистической молодежи Колумбии и поучаствовать в чемпионатах страны по легкой атлетике. Он так хорошо бегал, что «Индепендьенте Санта-Фе», один из двух главных столичных футбольных клубов, взял его в свою атлетическую команду, и там Фернандо проявил себя еще лучше: выиграл четыре золота на Национальных играх в 1950 году. Когда его исключили из Коммунистической молодежи за маоистские тенденции, он основал собственную партию – Коммунистическую партию Колумбии (марксистко-ленинскую) – и вступил в ряды НОА, где его идеологические дебаты с другими основателями вскоре стали легендой. Он был несгибаемым противником в спорах, быстро находил слова, любил нападать и мог заклеймить товарища мелкобуржуазным ревизионистом за разногласия по поводу одного из пунктов доктрины. Его физическая сила тоже вызывала всеобщее уважение: он ходил быстрее других, лучше переносил дальние броски и легко вскарабкивался по самым крутым тропам. Со временем Рауль распознал в нем некоторый фанатизм, свойственный фракционерам или сектантам, с которыми был знаком по иным широтам, и сказал себе, что не полюбиться такому человеку опасно.