Оглянуться назад полностью

Он был прав. Фернандо сразу же не понравилось, что товарищ Рауль вспоминал учение Мао, критикуя военные решения командования, и о своем недовольстве он не преминул упомянуть на собрании ячейки, а позже умудрился повторить обвинения и на солдатском собрании. Рауль попытался ответить, хотя от него явно ждали не самозащиты, а самокритики, и при этом снова неблагоразумно процитировал Мао. Мао говорил о партизанской базе как зародыше опорной базы – то есть территории, на которой герилья получает своего рода суверенитет. Не без гордости Рауль сказал, что лично наблюдал такое развитие событий в Китае. А в Колумбии все было по-другому.

– Здесь мы называем опорной базой то, что на самом деле еще является базой партизанской, – сказал он. – И я спрашиваю себя: не обманываемся ли мы?

Тяжелое молчание было ему ответом. Потом его нарушил резкий голос Фернандо: «Здесь вам не Китай, товарищ. Вы как будто не поняли». Один из партизан, сидевших поодаль, пробормотал сквозь зубы нечто неразборчивое, но Рауль уловил слово «сапоги». Все расхохотались. Понять, что они имели в виду, было не трудно: несколько недель назад остальные узнали, что у товарища Рауля есть пара кожаных сапог, привезенных из Китая. Напрасно он объяснял, что это часть формы Народно-освободительной армии: ему сказали, что кожа для сельвы не подходит, потому что в ней нельзя переходить реки – мокрая она сотрет ноги в кровь любому, даже самому выносливому, – и тут же порезали сапоги на куски со словами, что на патронташи они сгодятся.

– Думает в герилье свои порядки навести, – сказал, как бы ни к кому не обращаясь, Фернандо. – Только потому, что приехал из Китая.

Поднялся и объявил, что собрание окончено. Рауль подумал, что его многолетняя преданность маоизму и революционное призвание заслуживают другого ответа, но ничего не сказал – ни на той неделе, ни потом. Фернандо по-прежнему смотрел на него косо. Он не забывал проявить свою неприязнь за едой, которая тогда состояла из бананового супа в полдень и бананового супа вечером, и на собраниях, и когда он обнаружил в руках у Рауля компас. «Нездешняя штучка», – заметил он. Рауль объяснил, что компас ему подарили в Китае на окончание курса военной подготовки, сувенир выпускнику, так сказать. «Сувенир выпускнику, какая прелесть», – отозвался Фернандо. Сунул компас себе в карман брюк, молча развернулся и ушел. Компаса Рауль так и не вернул, и потребовать тоже не мог, разумеется. НОА, конечно, старалась не воспроизводить милитаристские модели, но командир есть командир, думал Рауль, и только стараниями, верностью делу и энтузиазмом он сможет переменить к себе отношение этого уважаемого лидера. Он никому не рассказывал о случившемся: ни команданте Армандо, который с самого начала взял его под крыло, ни тем более отцу, который однажды, к всеобщему удивлению, объявился в лагере на равнинах Тигре.

Когда Армандо сказал Раулю, что его отец здесь, тот испугался, не случилось ли чего в семье, – настолько нежданным был этот визит. У него промелькнула мысль, что мама умерла и что ничего хуже этого быть не может. Но дело было совсем в другом. Фаусто присутствовал на совещании профсоюза трудящихся Антиокии в качестве театрального и культурного деятеля, и тут один из собравшихся прервал обсуждение очередного вопроса и решил поделиться со всеми своим недавним открытием:

– Я хочу заявить, – сказал он, – что сеньор Кабрера является секретарем Коммунистической партии.

Фаусто спалился. Его разыскивали военные и полиция и преуспели бы в розыске, если бы он не затаился на двадцать дней. Это был такой быстрый и неожиданный ход, что он даже не успел попрощаться с Лус Эленой. Земля будто поглотила его и выплюнула двадцать дней спустя на обочине шоссе, ведущего к морю, недалеко от Дабейбы. Все это время он не переодевался и не брился, и теперь походил на жертву кораблекрушения. В четыре утра, переночевав в доме на окраине селения, он с трудом поднялся по горной тропе и вышел к мельнице для сахарного тростника на самой вершине холма. Дальше, от убежища к убежищу, иногда с проводником, он шагал неделю, но ему показалось, что гораздо дольше. Он терялся, у него образовались язвы на ногах, однажды он позорно испугался самой обыкновенной гусеницы, но в конце концов вышел к реке Сину, где находилась ставка Национального командования герильей. Там ему попался герильеро в куртке, похожей на ту, что его сын привез из Пекина.

– Подарок товарища Рауля, – сказал герильеро. – Мировой парень.