Серхио подумал, что гораздо удобнее было бы верить в бога, ответственного за происшествие, которое позволило Серхио, пока он второй раз стоял в очереди на борт, осознать, как сильно он хочет уехать, как ему жизненно необходимо порвать с прошлым и начать с чистого листа. Он продолжал размышлять об этом, когда самолет поднялся в небо, взял курс на север, перелетел реку Каука и Западную Кордильеру. Небо было ясное, и в иллюминатор Серхио с пугающей ясностью видел землю: поля всех оттенков зеленого, что только есть в мире, реки, сверкающие, как лезвия мачете, всю страну, где столько людей вредило ему и сам он вредил стольким людям. Самолет набрал высоту, вошел в тучи, земля пропала, и у Серхио в голове не осталось ничего, кроме слов прощания. Прощайте, друзья. Прощайте, враги. Прощай, Колумбия.
Как рассказал мне он сам, Серхио Кабрера вышел сорок четыре года спустя из Фильмотеки Каталонии, свернул налево по площади Сальвадора Сеги и направился в сторону Рамбла-дель-Раваль. Было почти одиннадцать вечера. Рядом с ним в молчании, но отнюдь не неловком, шел его сын Рауль, только что впервые посмотревший на большом экране фильм «Стратегия улитки», где его дед играл вдохновителя районного бунта. «Дедушке идет эта роль», – сказал он чуть раньше, и Серхио ответил своей любимой фразой: «Это потому, что он там играет самого себя». Все эти истории, о которых они говорили с уже далекого вечера четверга по наступавший вечер субботы, были довольно далеки от Рауля. Три дня разговоров – с перерывами, не только из-за дел в фильмотеке, но из-за множества неизрекаемых, как ни старайся, причин. Три дня, за которые Серхио попытался рассказать своему восемнадцатилетнему сыну о жизни собственного отца, только что скончавшегося в возрасте девяноста двух лет, но понимал, что едва коснулся поверхности упрямого прошлого.
И все же ему удалось побыть счастливым рядом с Раулем. Они гуляли по Барселоне, как двое обычных приезжих, затерянные во чреве бесформенного чудища туризма, отец и сын, живущие разной жизнью в разных городах, но встретившиеся, чтобы сказать друг другу, как они друг друга любят и как скучают, самым древним из известных способов – с помощью историй. Серхио много раз рассказывал про свою жизнь друзьям, за ужинами, в путешествиях, но никогда – Раулю, потому что в семье Фаусто и Лус Элены так было принято: о прошлом не говорили. Теперь он понимал, сколько всего до сих пор утаивал от сына – возможно, потому, что видел в нем ребенка, который все равно много не понял бы: например, он раньше никогда не говорил, почему Рауля назвали Раулем (а если и говорил, то Рауль с тех пор забыл).
– Черт, – сказал Рауль, – так вот, значит, откуда ноги растут.
– Скажем так, ты мой тезка. Вот и все.
Серхио не упомянул, в какую ярость впали испанские родственники, когда узнали о происхождении этого имени. Он, может, и хотел бы объясниться перед ними, но и сам понимал свои мотивы довольно смутно. Его старшую дочь звали Лили – так китайцы называли Марианеллу в далекие пекинские времена, а вторую – Валентина, потому что такой позывной был у его матери в период подполья. Он как будто отказывался рвать с прошлым, подчас мучительным, которое все в семье стремились забыть. Так поступила Марианелла: через несколько лет после выхода из герильи, когда ждала первого ребенка от Гильермо, она не пожалела целого дня и нотариально избавилась от одного из своих двух имен. «Я больше не Соль, – написала она брату. – Не хочу никогда слышать это имя».
Марианелла часто говорила, как ее тяготит партизанское прошлое и какие усилия, почти физические, ей приходится прилагать, чтобы забыть пережитое в те годы. Говорила про раскаяние, про вину, про ненависть. И Серхио, чьи эмоции никогда не достигали ядерного накала сестриных, очень хорошо представлял, что она имеет в виду. Ей не хватало слов выразить глубину своего разочарования. Несколько лет назад, читая «Жизнь и судьбу» Василия Гроссмана, Серхио наткнулся на фразу, которая смахнула пыль с его самых неприятных воспоминаний: