Но лучшим эпизодом возвращения стала встреча с Карлом Круком. Он сам пришел в отель «Дружба» в один из последних дней года, узнав, что Кабрера вернулись. Он вырос со времен их расставания (по крайней мере, так казалось, даже если он снимал китайскую фуражку, добавлявшую несколько сантиметров) и отпустил неряшливую бороду. Карл не смог скрывать разочарования, узнав, что Марианелла осталась в Колумбии, но когда ему сказали, что она замужем, на лице его появилась одновременно грустная и радостная застенчивая улыбка. «Мне даже трудно ее представить, – сказал он. – Но если ты говоришь, что она счастлива…» Они с Серхио подолгу беседовали в отеле, в магазине «Дружба», возле Летнего дворца, где когда-то Карл ухаживал за юной бунтаркой. Они как будто вдруг поняли, что они – друзья, словно после долгих лет вдали друг от друга наконец-то подобрали название своей взаимной симпатии. Серхио рассказал Карлу про все, что случилось с ним за три с половиной года в сельве. Рассказал про Фернандо, про Исабелу, про Соль, Валентину и летучих мышей-вампиров, показал шрамы на коже и позволил себе сентиментально поделиться шрамами душевными. Карл, в свою очередь, рассказал, что пережила его семья с апреля 1968 года, когда Дэвида Крука забрали из маленькой камеры и перевели в тюрьму строгого режима Циньчэн.
Узнав о переводе, Изабель сразу же начала хлопотать об освобождении мужа с новой силой. Она пыталась донести до всех, кто соглашался ее выслушать, что это недоразумение, что обвинения в шпионаже не обоснованы, что Дэвид двадцать лет трудился на благо коммунизма. Сыновья видели, как она усердно и неотступно занимается своим делом, и у них не возникало и тени сомнения, что она придет к успеху, – Изабель всегда добивалась поставленной цели. Но в один прекрасный день ее тоже арестовали. Трое подростков ничего не могли сделать против механизмов Культурной революции. Китай, страна, где они родились и выросли, на языке которой разговаривали, объявил их семью врагом, и братья оказались обречены на изолированную жизнь, которую Карл всегда сравнивал с той, что досталась в свое время Серхио и Марианелле.
– Так же жили колумбийцы, – говорил он братьям. – И если они выдержали, значит, и мы должны выдержать.
Пол, младший, выучился превосходно готовить; Майкл, самый физически развитый, справлялся с чувствами, крутя педали или плавая в отельном бассейне, когда тот был открыт; Карл вплотную занялся английским, на который до этого смотрел издалека, как на вспомогательный инструмент, и вскоре уже читал Шекспира в оригинале, причем с удовольствием. Изабель освободили так же внезапно, как посадили, и она рассказала им, где провела несколько месяцев заключения. Подвела сыновей к окну их квартирки при Институте иностранных языков и направила палец на верхний этаж многоэтажного здания напротив. «Вон там я сидела. Каждый день вас оттуда видела. И если бы вы подняли головы, тоже меня увидели бы. Вновь обретя свободу, она тут же вернулась к попыткам вызволить Дэвида, и надежда ее оставалась нерушимой, хотя с ареста прошло больше четырех с половиной лет. Долгое время ничего не происходило, но как-то в мае Изабель вернулась домой с каким-то новым выражением лица, собрала детей в гостиной с русскими стульями и сказала:
– Мы навестим папу.
Свидание состоялось не в Циньчэн, а в обычной городской тюрьме. Охранники провели их во дворик классического здания, больше похожего на храм, и там они прождали несколько часов. Карл не представлял, что им предстоит увидеть, его братья тоже. Отец был чисто выбрит. Он так похудел, что с него сваливались брюки, а поскольку ремень у него забрали ради безопасности, ему приходилось придерживать их одной рукой. Карл обнял его, Майкл и Пол обняли его, Изабель обняла его и крепко поцеловала, хотя в Китае было совершенно не принято демонстрировать любовь на людях. «Встретил бы вас на улице – не узнал бы, – сказал Дэвид. Голос у него тоже изменился за время заключения, и говорил он холодно, потому что охранники ни на секунду не удалялись. Так и прошел визит: семья сидела по одну сторону широкого деревянного стола, а Дэвид по другую, как на очередном допросе. Но главное, они снова встретились и Дэвид был жив и не сошел с ума от одиночества в камере. Самая возможность свидания давала надежду, что в партийных органах, в сознании безликой власти, ответственной за арест, что-то меняется. Возможно, визит возвещал лучшие времена, не исключено, что даже свободу.