За долгий перелет до Гонконга Лус Элена рассказала, какие события произошли с тех пор, как они с Серхио расстались в доме дона Эмилио. Выполняя обещанное, она забрала детей командиров из сиротского приюта и до слез растрогалась, когда они бросились ей на шею. Ей стоило больших усилий оставить их на конспиративной квартире городской ячейки, незнакомым людям, без всяких гарантий, что о них хорошо позаботятся, но Марианелла взяла на себя труд донести тревогу матери до нужных ушей. Это тоже удалось сделать через Гильермо, чья сеть контактов продолжала работать, хотя сам он уже начал жить вне герильи. Они с Марианеллой переехали в Попаян. Марианелла нашла новый заработок: архитектурные чертежи. Брат Гильермо, инженер, без особых иллюзий дал ей пробное задание, просто из родственных чувств. Но Марианелла внезапно продемонстрировала такой чертежный талант, что сама удивилась не меньше остальных. Все вроде бы налаживалось.
Офицер паспортного контроля на китайской границе долго листал паспорт Серхио, точнее, моряка торгового флота Атилио Сан Хуана, а потом сказал: «Это останется здесь». Серхио попытался протестовать, но его китайский, выученный в Пекине, ни на что не годился в Гуанчжоу. Разом вернулись страх, тревога, паранойя. Несмотря на содействие переводчика, паспорт не пересек границу, так и остался лежать конфискованный, словно глупая метафора запутанной жизни Серхио. Это было необъяснимо: китайские власти и так знали, что паспорт поддельный, иначе они не разрешили бы въезд человеку, чье имя не совпадало с военным кодом. Серхио возненавидел Атилио Сан Хуана, точнее, стал ему завидовать черной завистью, которую легко спутать с ненавистью. Он тоже хотел бы быть моряком торгового флота, без прошлого, без угрызений совести, без проблем, хозяином своего будущего, хорошо спящим по ночам. Для Серхио ночи были сплошной мукой: он часто просыпался с ощущением, что он в западне, хотя раньше такого не случалось, и сердце в темноте начинало колотиться так быстро, что приходилось срочно включать свет. Он вспоминал рассказ По, где каталептика хоронят заживо, и сам себя стыдился. Ни с кем этим не делился, не желая, чтобы люди думали, будто он боится темноты, как ребенок, а другими словами объяснить свое состояние не мог. Он говорил себе, что это временно, что в Пекине его сломанная жизнь наладится и медленно вернется в норму. Перейдя китайскую границу, Лус Элена сказала: «Разве не удивительно, что можно сменить один мир на другой, просто сделав шаг?» Вероятно, именно это и нужно было Серхио для счастья – сменить мир.
В Пекине все выглядело знакомым, до странности близким, и Серхио радовался возвращению, хотя радость была неполной, потому что испортились отношения с Фаусто. Иногда казалось, что отец приехал из Колумбии, затаив обиду, словно винил кого-то в провале своей партизанской авантюры. Он вел довольно замкнутую жизнь, рано вставал, упражнялся в тайцзицюань, обедал один в ресторане. Решил, что за его столом нельзя говорить о случившемся в Колумбии. Это было похоже на искусственное продление запретов подполья, и добился он в результате только одного: на корню вырвал начинавшую потихоньку восстанавливаться близость с сыном. Молчание за столом становилось болезненным, как язва от лейшманиоза: медленно, исподволь гнило, пока поражение не оказывалось очень и очень серьезным. Серхио же, вопреки всем ожиданиям, обнаружил, что ему необходимо говорить о герилье, и нашел способы это делать. Он связался со старыми приятелями по школе Чунвэнь, которые устроили в честь его возвращения настоящий банкет: стол на двадцать человек упирался в помост, и на этом помосте поочередно выступило пятеро бывших одноклассников Серхио. Они прославляли пролетарский интернационализм, пели песни под раскрашенным портретом Мао и чествовали колумбийского товарища, который с оружием в руках боролся за революцию в Народно-освободительной армии своей страны. Для каждого из них Серхио стал героем. И им невозможно было втолковать, что сам он воспринимал себя как полного неудачника.