Начиная с этого момента им разрешали видеться раз в месяц. Карл говорил с отцом о Шекспире, потому что тот больше всего радовался этой теме. Отец рассказывал, как ему живется в Циньчэне. Камера представляла собой прямоугольник площадью четыре на два метра и содержала всего три предмета – койку, унитаз и раковину. Еду передавали через отверстие в двери, открывавшееся на уровне пола: заключенный должен был встать на четвереньки, как собака, чтобы забрать миску. Дэвид успел три раза перечитать четыре тома полного собрания сочинений Мао в английском переводе, которые Изабель очень кстати ему прислала, но также тренировался, делал упражнения для спины – всегда так, чтобы видеть небо – луну, птицу – в зарешеченное окошечко. Раз в два месяца его выводили в довольно просторный дворик, куда даже свешивались ветки дерева, росшего за стеной; сквозь трещины в бетонном полу весной прорастала трава и иногда одуванчики. Дэвиду удалось сорвать три штуки, по одному на каждого сына, и тайком засушить между страниц «Маленькой Красной Книжицы». Он собирался передать ее детям после освобождения.
Пол хотел знать, как с ним обращаются. Дэвид сказал, что его никогда не пытали и вообще не применяли никакого физического воздействия. Разумеется, ему не нравилось, что тюремщики его оскорбляют и унижают по мелочи, но ненавидеть их у него не получалось. Когда они злобно обзывали его «Господином Фашистом», он скорее радовался, ведь нелюбовь к фашизму, безусловно, являлась добродетелью. Иногда его на целые месяцы лишали доступа к радио и газетам, и Дэвид начал понимать, что нуждается в мировых новостях больше, чем в музыке, и когда после долгой изоляции ему предложили «Жэньминь жибао», он не раздумывая согласился, несмотря на свой довольно посредственный китайский. Он целенаправленно совершенствовал язык, чтобы знать, в какую страну вторгся Советский Союз или как идет война во Вьетнаме, и если охранники в какой-то день не давали ему газету, делал вывод, что в сегодняшнем выпуске есть какие-то новости, касающиеся его лично. Периодически его допрашивали. Каждый допрос начинался с чтения слов Мао, изображенных красной тушью на дацзыбао крупнее обычного:
Но Дэвиду не в чем было признаваться. Однажды в минуту слабости, когда его накрыло отчаянное желание увидеться с детьми, он выдумал себе эпизод шпионажа на освобожденных территориях в 40-е годы, надеясь, что, может, хоть на этом все кончится. Но на следующий день раскаялся и отказался от показаний. Он никогда не видел следователей в такой ярости. И был страшно удивлен, когда через несколько месяцев ему сказали: «Господин Крук, вас скоро отпустят. Не завтра, конечно, но довольно скоро». И больше ничего.
Жизнь Круков теперь вращалась вокруг ежемесячных визитов, в особенности после того, как на горизонте замаячила свобода. Все, что делали братья и Изабель, зависело от следующего свидания, от того, что попросит Дэвид: достать ему определенные сочинения Ленина, Сталина и Мао для книги, которую он начал писать в камере; делать физические упражнения, но не забывать и учиться, ибо Маркс и Энгельс говорят, что в этом возрасте мозг восприимчивее всего; узнавать больше о рабочем движении в Англии, чтобы планировать будущее. Однажды Пол взорвался: «Какое будущее?! Ты сидишь за решеткой. И все время твердишь про дело революции, про Китай. Посмотри, что с тобой сделал Китай! Посмотри, что с тобой сделал коммунизм!» Карл был согласен с братом: «Культурная революция – худшее, что случилось с нами в жизни». Дэвид ответил таким строгим тоном, какого они не помнили за ним со времен детства: «Революция и коммунизм ни в чем не виноваты. Китай дал нам все!»
В воздухе до конца визита повисло горькое напряжение. С тех пор, сказал Карл, они с отцом не разговаривали.
– А что теперь будет? – спросил Серхио.
– Хотел бы я знать. Иногда мне кажется, кто-то где-то уже знает. И это-то меня больше всего и пугает.