Две фотографии заинтересовали Рауля больше остальных. На первой – дети специалистов, подготовительная группа по изучению китайского языка и культуры, перед поступлением в китайскую школу. «Вот мы с твоей тетей, нам тут соответственно тринадцать и одиннадцать. Мы были совсем маленькие, Рауль. А вот другие Кабрера из отеля „Дружба“. Вот они, двое в очках, а третий самый высокий. С одним из них я ходил зимой стрелять воробьев, чтобы не жрали семена. Много лет спустя я узнал, что Кабрера вернулись в Уругвай и примкнули к Тупамарос, тамошней геваристской герилье. Иногда кажется, что так поступил бы любой на их месте, но на самом деле судьба у всех очень разная. Но вот конкретно они действительно вернулись в свою страну делать революцию. Но у них тоже не получилось. Отсидели какое-то время и эмигрировали в Швецию».
Целое поколение, думал Серхио, рассматривая уругвайских Кабрера, целое поколение латиноамериканцев оказалось заложниками общего правого дела. Где они сейчас? Живут в Швеции, но где именно, с кем, как вспоминают годы вооруженной борьбы, испытывают ли чувство, что кто-то принял за них все важные решения, украл лучшие годы жизни? Сыновья поэта Саранди Кабреры, современника Онетти и Идеи Вилариньо, переводчика Ронсара и Петрарки, комментатора «37 стихотворений» Мао Цзэдуна. Как складывалась его жизнь? В чем она была похожа на жизнь Фаусто Кабреры и как влияла на решения его детей? Иногда Серхио посвящал минуты досуга поиску в лабиринтах интернета сведений о каждом из них, свидетелей его прошлой жизни, и знал, что Саранди Кабрера скончался в 2005 году в Монтевидео. Теперь, в Барселоне, он задавался вопросом, приезжали ли его сыновья на похороны из Швеции.
На другой фотографии Марианелла и Карл Крук обнимались и улыбались, хотя это было в день прощания, отъезда, когда все думали, что их годы в Китае завершились. По фотографии нельзя было догадаться, что девушка в элегантном платье только что прошла курс военной подготовки в Нанкине, а стройный молодой человек проплакал всю ночь из-за предстоящего расставания. «Твоей тете здесь шестнадцать, – сказал Серхио. – Она младше тебя на два года». Серхио сам сделал этот снимок, но глядя на него вместе с Раулем, он думал, что тогда, в аэропорту, не вполне понимал, что происходит. Марианелла уезжала в Колумбию, всей душой, всеми своими непоколебимыми убеждениями стремясь скорее вступить в борьбу, а Карл, после того как самолет унес Серхио с сестрой в Москву, вернулся в пекинскую квартиру при Институте иностранных языков, и улыбка сползла с его лица, потому что его отец сидел в тюрьме строгого режима Циньчэн.
Рауль посмотрел время в телефоне и сказал, что, пожалуй, пора бы ему принять душ: уже больше двенадцати, а он еще не собрал чемодан. Он провел пальцем по экрану: жалко, сказал он, что фото такое мятое и пожелтевшее. Неужели никто не старался аккуратно его сохранить? И ушел в ванную. Серхио прилег, положил ноутбук на колени, слушал шум воды и движения Рауля, рассеянно просматривал свой архив и размышлял о любопытном факте: его сын жил в мире, где само понятие плохо сохранившегося снимка вот-вот исчезнет и перестанет быть понятно. Это напомнило ему о еще одной фотографии, которую не пощадило время, и он легко нашел ее в закоулках папок с файлами. Он не помнил, кто ее сделал, но повод был незабываемый: Карл Крук отправлялся в Лондон, намереваясь начать новую жизнь вдали от Пекина, от Мао, от тюрьмы, где несколько лет просидел его отец. Они стояли на вокзале, и пять лет спустя Серхио занимал место Марианеллы.
На первой карточке навсегда уезжала Марианелла, на второй – Карл. Композиции были похожи, а вот истории за ними стояли разные: в одном случае человек шел навстречу революции, в другом – бежал от нее. Теперь Серхио вспомнил: фотографировал Пол, младший брат Карла, на «Никон», который Лус Элена подарила Серхио вскоре после возвращения в Пекин – в качестве своего рода залога его будущего. Из памяти совершенно стерлось, где и при каких обстоятельствах он проявил эту пленку, но ассоциации привели на ум старую киношную поговорку: