Перед лицом этой реальности, которую можно было перестрадать и потрогать голыми руками, мир кино представал искусственным. Вечерами, когда Серхио сидел в теплой комнатке с другими сборщиками, говорил с латиноамериканцами из отеля «Дружба», тоже приехавшими в коммуну, или, когда наступала его очередь, вслух зачитывал цитаты из «Красной книжицы», он испытывал неведомое ему прежде чувство товарищества и забывал, что еда ужасная, а с рук слезает кожа.
Для Марианеллы же коммуна обернулась не просто удовлетворением от выполненного долга, а настоящим преображением. Новый опыт так впечатлил ее, что, вернувшись в отель «Мир», она первым делом написала письмо в Ассоциацию китайско-латиноамериканской дружбы. Десять страниц зелеными чернилами на полупрозрачной бумаге описывали жизнь в коммуне, и каждая запятая дышала волнением, и каждая орфографическая ошибка дрожала от энтузиазма.
В восемь они возвращались с поля на завтрак («мы едва не дрались за честь готовить лапшу или резать цветную капусту, и пришлось установить систему дежурств: кто-то подметал пол, кто-то писал на доске цитаты Мао»), в двенадцать обедали и в час снова приступали к работе; пели революционные песни, собирались с прочими коммунарами, во время отдыха от изнурительного труда штудировали «Маленькую красную книжицу». После ужина Марианелла и пять ее соседок навещали свекровь их хозяйки. Сгорбленная, почти слепая старушка, которую все называли бабулей, садилась возле дома и рассказывала, как жилось до Революции. Истории ее были так печальны, что Марианелла, хоть и старалась не плакать, ощущала «великую ненависть к классу эксплуататоров, которые питаются болью и кровью людей». Дважды в неделю, по вторникам и четвергам, в коммуне устраивались кинопросмотры на свежем воздухе. Марианелла не запомнила ни единого сюжета, ни единого персонажа, но знала, что всегда будет помнить, как садилась на постеленные прямо на земле «циновки, которые раньше показались бы мне неудобными», но теперь, когда она делила их с товарищами, были мягче, чем «пуховые подушки».
Закончился месяц в коммуне, и прощание вышло на поверку тяжелее самой выматывающей работы. Когда бабуля взяла руки Марианеллы в свои (маленькие, выцветшие, бугристые, словно не до конца засохшая глина), обе тихо заплакали. Из окна автобуса, увозившего ее обратно в Пекин, Марианелла увидела, как старушка достала грязный платок и промокнула слезы. «Я поняла, что самый искренний, самый чистый класс – это крестьянство». В автобусе она попыталась объяснить, что именно чувствует, брату, но не нашла слов – зато теперь они приходили так быстро, что она едва успевала записывать. Благодаря труду она стала другим человеком. «Каким человеком? Таким, который готовится верно служить народу. Как учит нас Мао: „Плохое, если не расшатать его, само не упадет. Это все равно что подметать пол: обычно там, куда не дотягивается метла, пыль не исчезает сама по себе“». Она подписалась по-китайски, а чуть ниже, тоже по-китайски, добавила: «Народ и только народ способен создать движение, которому суждено будет преобразить будущее человечества».
В начале «Моих университетов», третьей части автобиографии, Максим Горький едет в Казанский университет, оставив за плечами полные трудов и лишений детство и отрочество. Позвал Николай Евреинов, студент, некоторое время снимавший комнату на чердаке у бабушки Горького и в конце концов с ним подружившийся. Убежденный в исключительных умственных способностях Горького, он уговаривает его поехать в свою родную Казань и держать в университете вступительные экзамены. Два дня спустя Горький оказывается в одноэтажном доме Евреиновых на бедной улице. Семья состоит их трех человек: матери, живущей на скудную вдовью пенсию, и двоих сыновей. «В первые же дни, – пишет Горький, – я увидал, с какой трагической печалью маленькая серая вдова, придя с базара и разложив покупки на столе кухни, решала трудную задачу: как сделать из небольших кусочков плохого мяса достаточное количество хорошей пищи для трех здоровых парней, не считая себя самоё?»