Однажды, вскоре после приезда, Горький приходит в кухню и помогает матери своего приятеля чистить овощи. Они говорят о его планах на будущее; она случайно режет себе палец ножом. Появляется Николай и говорит матери, мол, хорошо бы сделать пельменей. Горький, желая впечатлить своих хозяев тем, как он разбирается в готовке, замечает: мяса на пельмени им не хватит. Этот нетактичный комментарий так задевает госпожу Евреинову, что она даже позволяет себе выругаться, бросает пучок моркови на стол и выходит из кухни. «Не в духе…» – говорит Николай, и тут раскаявшийся в своих словах Горький понимает, что сыновья даже не представляют себе, каких трудов матери стоит обеспечить им еду. Они живут в действительности, где голод царит изо дня в день. «А мне уже давно и тонко были известны сложные фокусы химии и экономии кухни, – пишет Горький, – я хорошо видел изворотливость женщины, принужденной ежедневно обманывать желудки своих детей и кормить приблудного парня неприятной наружности, дурных манер». И далее: «Естественно, что каждый кусок хлеба, падавший на мою долю, ложился камнем на душу мне». Он начинает как можно раньше уходить из дома, просто чтобы не обедать у Евреиновых, и столуется у волжских пристаней, где можно есть на двадцать копеек в день.
Лежа на кровати в отеле «Мир» и погружаясь в «Мои университеты» так же увлеченно, как перед этим в «Детство», «В людях», «На дне» и «Мать», Серхио вдруг понял, что за шестнадцать лет жизни никогда не знал голода. Каков он, этот мир, представленный Горьким столь реально? Разве не нужно досконально знать эти ощущения, чтобы стать истинным революционером? Точнее, возможно ли стать истинным революционером, не испытав их? «В часы голода, злости и тоски я чувствовал себя вполне способным на преступление, – читал Серхио, – не только против „священного института собственности“». Отец, к примеру, голодал и даже крал из аптеки капсулы с маслом печени трески. А у него, Серхио, всегда была роскошная жизнь. Хорошо ли это?
На следующее утро он не спустился к завтраку. Не предупредил сестру, не сообщил в ресторан, просто остался в номере с книгой. Обедать тоже не пошел. Вечером раздался звонок: администратор интересовался, хорошо ли себя чувствует товарищ Кабрера. «Превосходно», – ответил Серхио и лег спать без ужина. Марианелла удивилась, попыталась его расспрашивать, но он отвечал уклончиво. Все же она, видимо, что-то поняла, потому что настаивать не стала – ни вечером, ни на следующее утро, когда Серхио снова отказался покидать номер. В те бессвязные затворнические дни без школы, обязанностей и расписаний он нередко читал всю ночь, а потом жертвовал завтраком ради сна, но когда он во второй раз пренебрег обедом, сотрудники отеля забили тревогу. Часа в два пополудни один из них явился к Серхио в сопровождении врача, и в глазах его сквозило столь сильное беспокойство, что Серхио решил сказать правду: он читает книгу, где описывается голод в капиталистическом мире, и ему срочно понадобилось на собственном опыте пережить неведомое прежде ощущение. Врач и служащий отеля спокойно его выслушали, и Серхио подумал, что преуспел в ясных и прямолинейных объяснениях. Но через час в дверь снова постучали.
Это оказалась наставница Ли, да не одна – с ней пришел товарищ Чоу, генеральный секретарь Ассоциации китайско-латиноамериканской дружбы.
– Мы хотели попросить вас отказаться от голодовки, – сказал он.
– Я не понимаю, – ответил Серхио. – Я просто читал книжку и захотел понять…
– Прекратите вашу голодовку протеста, – повторил товарищ Чоу. – Ассоциация со всем уважением просит вас об этом.
– Но я не устраивал голодовку, – недоумевающе сказал Серхио.
Вмешалась наставница Ли:
– Мы знаем, что вы подавали прошения. И не раз. Но для нас это нелегко. Ты должен проявить терпение. Все наладится.
– Мы понимаем ваши обстоятельства, – добавил товарищ Чоу. – Пожалуйста, имейте терпение.
С этими словами они ушли и на следующий день явились снова. Рассказали, что провели срочное совещание, и комитет согласился признать: Серхио и Марианелла живут в крайне тяжелых условиях.
– Каких таких тяжелых условиях? – не понял Серхио.
– Мы понимаем, что проживание в отеле «Мир» из-за политической обстановки изменилось, – сказал товарищ Чоу. – И знаем, что вам трудно выходить на улицу.
– Мы знаем, что хунвейбины ведут себя враждебно, – продолжала наставница Ли. – Они видят, что в отеле почти никого нет и, конечно, желают вселиться. Все это мы понимаем.
– И мы приняли решение, – подхватил товарищ Чоу. – Точнее, комитет принял решение.
– Вам лучше не оставаться здесь. Вы возвращаетесь в отель «Дружба».
До Серхио суть произошедшего доходила довольно долго: он выиграл с помощью голодовки, даже не осознавая, что ее устраивал. Но потом ему пришла в голову та же мысль, что и сестре: что подумают родители о возвращении в отель «Дружба», очаг дурного влияния?
– Ассоциация несет за вас ответственность, и вашим родителям это известно, – сказала наставница Ли. – Ассоциация не может рисковать.
– Это вопрос безопасности, – подытожил Чоу.