Проработал он там недолго, чуть больше месяца, но научиться успел очень и очень многому. Заводы и фабрики представляли собой жизненные университеты, утверждал Горький, и Серхио повезло оказаться в таком университете. Он освоил фрезерный станок, а потом и токарный, и обнаружил, что токарный дается ему лучше: это был монстр глубокого зеленого цвета, словно у бортов потерпевшего крушение и долго пролежавшего на дне корабля, и Серхио так хорошо изучил все его уголки, и рукоятки, и резцы, и рычажки (все его подвижные части и все скрытые опасности), что мог бы работать на нем с закрытыми глазами. Он поладил с рабочими, как до этого с коммунарами. В отличие от коммуны, здесь руки не заледеневали на рассвете, а еда не оставляла желать лучшего – обеды и ужины готовились прямо на заводе № 2, из лучших ингредиентов. Стояли последние дни зимы, и у станка было довольно холодно; Серхио работал в шапке, а если отключали отопление – в дни Культурной революции все время что-то отключали, – приходилось спать в перчатках, хотя присутствие других людей несколько прогревало воздух в бараке. По выходным он возвращался к западной жизни, к свиданиям со Смилкой, к невинным поцелуям и простодушным шуткам. Как-то в субботу он наконец привел ее в отель «Дружба». Они поднялись в номер, вышли на теннисные корты, прогулялись по саду, болтая о всяких пустяках, а потом заглянули в клуб отеля, который теперь казался Серхио довольно вульгарным по сравнению с Международным. Но день все равно получился запоминающимся, потому что они провели его вместе, и Смилка – с ее детской улыбкой, с ее веселыми руками – восторженно впитывала заповедный мир, о котором столько мечтала.
На следующий день, в понедельник, Серхио стоял у станка на Инструментальном заводе № 2, и тут один товарищ передал, что у проходной его дожидается какая-то женщина. Он нафантазировал себе, что это Смилка, но, выйдя, обнаружил наставницу Ли. «Мне нужно с тобой поговорить», – сказала она, взяла его за рукав и отвела в маленькую, неудобную комнатку для собраний, такую же, как на всех китайских фабриках того времени. «Садись, – велела наставница Ли. – Ничего не хочешь мне рассказать?» Серхио мгновенно понял, о чем она, но не собирался выдавать лишнего. Решил выждать. Он впервые на собственной шкуре почувствовал то, о чем столько раз рассказывали соседи по отелю, а он не верил: паранойя, постоянное желание оглянуться через плечо, убежденность, что звонки прослушиваются. Да нет же, говорил Серхио, когда об этом заходила речь, это невозможно: никто не в состоянии следить за полутора тысячами иностранцев, изъяснявшихся на самых разных языках. Об этом он и размышлял, пока наставница Ли говорила о Смилке, упоминала ее фамилию и должность отца и запрещала Серхио снова приводить ее в отель.
– Тебе бы постыдиться, – вещала она почти материнским тоном. – Ее отец злопыхатель. Он поносил Революцию в прессе. Клеветал на Председателя.
Серхио попытался сбавить напряжение:
– Да она просто подруга. И в отеле была всего один раз.
– Это не повторится, – сказала наставница. – Подожди здесь.
Она вышла. Серхио не знал, сколько времени просидел в комнате для собраний, разглядывая щедрый второй подбородок председателя Мао, и тут Ли наконец вернулась, едва ли не силком таща за собой Марианеллу. Серхио понял, что она съездила за ней в отель, рассказала, в чем дело, но хотела, чтобы Серхио присутствовал, пока она будет распекать ее за нерадивость, за то, что не уследила за братом и позволила ему связаться с неподходящими людьми. Серхио она приказала больше не видеться со Смилкой; Марианеллу обвинила в пренебрежении революционным долгом. Марианелла спросила, в чем именно состояла ее ошибка, и наставница Ли ответила:
– Ты обязана была сообщить о поведении брата куда следует и не сделала этого. Партия не знает, можно ли по-прежнему доверять тебе.