Разведка донесла, что фашисты попытаются перекрыть дорогу из Мадрида в Валенсию. Они намеревались добраться до шоссе на Барселону, а это обернулось бы катастрофой для республиканцев, поэтому интербригадовцы выступили в долину реки Харама и присоединились к противонаступательной операции. Авианалет не застал врасплох никого, кроме Дэвида, который как раз справлял нужду в кустах. Он было подумал, что сейчас-то и кончится его жизнь – посреди Испании, со спущенными штанами, – а он так и не успел сделать ничего, чтобы изменить мир. Но ему повезло. Вместе с Сэмом Уайлдом, товарищем пролетарского происхождения, куда более умелым, чем он сам, Дэвид вызвался держать оборону одного из холмов – ему показалось, что от этого зависел исход всей битвы. Врага не было видно, только кто-то кричал по-английски: «Мавры[18] идут!» После многочасового боя, в котором пало несколько бригадовцев и гораздо больше мятежников, Дэвид и Сэм получили приказ отступать и поползли на другую сторону холма, подбирая по пути брошенные винтовки и боеприпасы. Вдруг им показалось, что неподалеку что-то движется. Не успели они укрыться, как застрекотали выстрелы: одна пуля ранила Сэма, две вошли Дэвиду в ногу, четвертая пробила его фляжку.
Его спасла темнота. Тридцать лет спустя, когда в пекинской квартире он рассказывал Марианелле про этот эпизод, у Дэвида дрожал голос при воспоминании о луне – он описывал ее так, словно видел в окно: серп, висевший в чистом небе и робко освещавший мертвые тела. Всю ночь он лежал в полубессознательном состоянии, а на рассвете услышал, как к нему бегут санитары с носилками – Сэм добрался до ставки и сообщил о раненом товарище. Скорая помощь доставила его в Мадрид, и пока он ехал и гадал, ампутируют ли ему раздробленную свинцом ногу, началась битва при Хараме и продлилась двадцать дней. В ней участвовало семьдесят тысяч человек и погибло две с половиной тысячи интербригадовцев. Ранение на холме – позже стяжавшем известность как Холм самоубийц – спасло Дэвиду жизнь. Две трети его однополчан погибло при Хараме, а ведь многие из них были куда лучше него подготовлены для войны. Дэвид ни мгновения не сомневался, что не выжил бы в этой битве.
Выздоравливая в Мадриде, он не терял времени даром. Читал Диккенса и Джека Лондона, а также «Воспоминания о Ленине» Крупской, чье благожелательное мнение о Троцком сильно его удивило. Кто-то рассказал ему про отель «Гран Виа», где обедали англоязычные журналисты, и, как только смог ковылять на костылях, он отправился туда, потому что тосковал по разговорам на родном языке. В полуподвальном ресторане он познакомился с Мартой Геллхорн и Эрнестом Хемингуэем и однажды провел вечер у них в номере на одном из последних этажей за вином и философствованием, пока снаружи свистели снаряды. Познакомился со Стивеном Спендером – тот показался ему образцово невыносимым оксфордским интеллектуалом – и с канадской журналисткой, в которую влюбился с первого взгляда. Она вместе с соотечественниками жила при Центре переливания крови, которым руководил Норман Бетьюн, врач, придумавший способ доставлять кровь, сданную в Мадриде, на линию фронта. В самый разгар войны к влюбленному Дэвиду подошел некий француз, услышавший, как тот честит Троцкого, и тихо спросил, не согласится ли он взять на себя особую миссию. «В интересах движения», – уточнил он.
– Ради движения, – ответил Дэвид, – я на все согласен.
В отеле «Палас» у него состоялась встреча с двумя товарищами из СССР. Потом еще одна в «Гейлордсе», потом снова в «Паласе», пока они не убедились, что Дэвиду можно доверять. Он же, со своей стороны, советским людям доверял безоговорочно, считая, что Франция и Великобритания предали Испанию, когда прикрылись трусливым аргументом невмешательства, а Москва, напротив, сумела распознать важность момента. При Хараме сражались советскими винтовками, и на республиканском фронте управлять советскими танками испанцев учили советские специалисты. Так что Дэвид согласился бы выполнить любое их поручение. Но скрытные русские быстро и коротко с ним распрощались:
– Мы вас вызовем, когда будет необходимо.
По возвращении в батальон он узнал о смерти Сэма Уайлда, у которого в раненой ноге развилась гангрена, и увидел свою судьбу в его судьбе, словно в зеркале. Пока он выздоравливал, у него нашлось время поразмыслить: он много думал о канадской журналистке, в которую был влюблен, прикидывал, а не уехать ли с войны и не зажить ли с любимой, но потом стыдился своего эгоизма. В масштабах поражения фашизма и триумфа социалистической революции гибель индивида виделась не как трагедия, а как обязательное условие для победы. В апреле его отправили в Альбасете на обучение: он постигал тактику пехоты, чтение топографических карт и уборку нужников, – а потом в Валенсию, где его принял советский консул и за тарелкой паэльи дал указания. На него возложили миссию, которой он так дожидался: он получил все инструкции, деньги и 27 апреля отправился в Барселону. В городе было неспокойно.