Да, Дэвид Крук бывал здесь. В неспокойные дни 1938 года в Барселоне видели его длинный нескладный силуэт. Серхио легко мог вообразить, как он идет по этим улицам, спускается по Пасео-де-Грасиа, останавливается на площади: один из сотен англичан на Гражданской войне в Испании. Целое поколение людей увидело франкистское восстание, сопоставило его с событиями в остальной Европе и пришло к выводу, что победа над фашизмом будет зависеть от судьбы Испанской республики. Дэвиду Круку было двадцать шесть в начале войны, и он счел, что обязан помочь. Он не мог предугадать, что это перевернет всю его жизнь. Странно, думал Серхио, сколько всего он знает о Дэвиде Круке теперь и сколько всего не знал тогда. В Китае он видел Круков каждую неделю, видел Карла, Майкла и Пола, слышал, как они говорят про своего отца, любителя приключений, и мать, отважную женщину, дочь миссионеров, а с годами многое понял из разговоров с Марианеллой и Карлом и прочел мемуары, опубликованные Дэвидом под старость, – немало можно узнать за полвека. Странно, что все это всплыло именно теперь. Неужели само присутствие Серхио в Барселоне, простое географическое совпадение тела и города, заставляет его вернуться в прошлое? Нет, наверняка дело не так просто. «Это будет настоящая ретроспектива», – сказал Серхио директору фильмотеки. Но он и представить не мог, как настойчиво его память будет обращаться к канувшим в вечность людям, их историям, их словам. Если бы отец услышал его размышления, то непременно процитировал бы Мачадо: «…тропку тянешь ты за собой. Оглянись! Никогда еще раз не пройти тебе той тропой», и Серхио действительно казалось – никогда не пройти еще раз. Если ты сын Фаусто Кабреры, поэзия настигает тебя в самые неожиданные моменты. И ничего с этим не поделаешь.
Летом 1936 года Дэвид Крук слушал в Оксфорде лекцию: некий испанец страстно осуждал франкистский мятеж. В октябре работал в левом студенческом журнале и познакомился с поэтом-коммунистом, который пришел в редакцию с перевязанной головой – он только что получил ранение в Испании и приехал набирать добровольцев. Примерно в те же дни сэр Освальд Мосли, аристократ, основатель Британского союза фашистов, заключавший торговые сделки с Гитлером и фотографировавшийся с Муссолини, устроил со своими чернорубашечниками антисемитское шествие по Ист-Энду. Дэвид был евреем, и отец его жил в Ист-Энде до того, как накопил денег, чтобы перевезти семью в более престижный район. Так что Дэвид присоединился к выступившим против фашистов и скандировал лозунг испанских республиканцев, и звуки этого лозунга несказанно ему нравились, хотя слов он не понимал: «Но пасаран!»
Бабушка и дедушка Дэвида по отцовской линии бежали в Британию из царской России. Отец сколотил небольшое состояние на торговле мехом для солдат, отправлявшихся на русский фронт во время Первой мировой, но послевоенная депрессия покончила с его бизнесом. Однако Дэвид успел вырасти в достатке, в богатом районе Хампстед-Хит, у него была гувернантка, а в доме вдобавок три служанки, в каждом парке имелся теннисный корт, и парки эти еще помнили Карла Маркса, устраивавшего по воскресеньям семейные пикники. В 1929 году британский аристократ Дэвид прибыл в Нью-Йорк для учебы в университете, но через семь месяцев, после обвала биржи, его мир перевернулся. Несколько лет он смотрел на голодные лица, на очереди за хлебом, на несчастных, торговавших на каждом углу яблоками, а сам чистил меха и толкал тележку меж скорняжными лавками еврейских кварталов. В нем исподволь назревали изменения, они подпитывались определенными книгами, определенными встречами, и вступление в Коммунистическую лигу молодежи стало очередным естественным шагом. По возвращении в Лондон Дэвид начал участвовать в антифашистских демонстрациях, и в конце 1936 года явился в штаб-квартиру Коммунистической партии в Ковент-Гарден, чтобы записаться в Интербригады.
Это оказалось не так просто. Для ответственного за набор, молодого человека пролетарского происхождения, Дэвид был просто буржуа-авантюристом, в то время как партия старалась отправлять в Испанию людей подготовленных: там шла настоящая война, и многие понимали это слишком поздно. Узнав, что интербригадовцы будут отбывать из Парижа, Дэвид заложил запонки со своей бар-мицвы в ломбарде на Риджент-стрит и второго января 1937 года уже въезжал в Испанию через Перпиньян. Он провел несколько недель в Барселоне, а потом отправился в штаб Интербригад в Альбасете, где обучался управлению ручным пулеметом Льюиса, видавшим лучшие дни во времена Первой мировой и Октябрьской революции. В начале февраля, примерно когда республиканское правительство провозгласило равенство прав мужчин и женщин, с Дэвидом кое-то случилось.