Они шли от собора Саграда Фамилия по улице Майорка, и Серхио застенчиво признался, что собор его разочаровал. Представшее им сооружение совершенно не походило на то, что он хранил в памяти, и он готов был поспорить, что если бы Гауди вернулся к жизни, если бы восстал из могилы, весь в ссадинах и шрамах от задавившего его насмерть трамвая, то с ужасом воззрился бы на свой главный проект и воскликнул: «Что вы сделали с моей церковью?!» Серхио осознавал, что на его мнение влияет, в первую очередь, ностальгия по 1975 году, когда он впервые ступил на землю страны, вышвырнувшей некогда его отца. Теперь он видел прудик, словно на рождественском вертепе, коробейников, улицы Эшампле[17] и бесконечные ряды раскидистых платанов, видел толпы туристов, скопившихся у входа и мешавших прохожим, туристов, одинаковых, как овцы в стаде, и их гигантские автобусы, отбрасывавшие на тротуар квадратные тени. Он сказал Раулю:
– Просто у меня были другие воспоминания.
Он помнил, как в 1975-м брел по узким улицам, свернул за угол и вдруг столкнулся с собором, не похожим ни на что виденное Серхио за двадцать пять лет жизни. Помнил, что небо в тот день было чистое, такое же, как сорок один год спустя: им с Раулем не хотелось снова спускаться в метро и даже брать такси. Нужно бы вернуться в отель, найти ресторан – не абы какой, а достойный празднования того факта, что отец и сын встретились в Барселоне и болтают разом обо всем и ни о чем, – и отдохнуть пару часов перед вечерним сеансом в фильмотеке. Но на улице Майорка стоял запах недавнего дождя, точнее, запах мокрых деревьев, и Рауль не переставая расспрашивал о дедушке, а Серхио, отвечая, удивлялся про себя, как странно рассказывать про отца теперь, когда его больше нет, особенно если вспомнить, сколько раз он говорил о нем в течение жизни, сколько раз описывал его совершенно необычайную судьбу. И так, за историями о Доминго, отце Фаусто и телохранителе дяди Фелипе, о Жозефине Бош, каталанской жене Доминго, о псе Пилоне, который пугался бомбежек, они дошли до бульвара Пасео-де-Грасиа и побрели по нему в сторону площади Каталонии. Уже у самой площади Рауль спросил: «А где дедушка жил? Где жила его семья в Барселоне?» Серхио не знал; вероятно, в каком-то из районов, которые бомбили итальянцы, но Фаусто никогда не рассказывал, где именно находилась их барселонская квартира.
«Он говорил, что оттуда открывался вид на Монтжуик, но больше ничего не помнил. Это нормально: он был совсем мальчишка, всего-то четырнадцать лет. Бомбили их, кажется, в тридцать восьмом». Внезапно память пробудилась: «Но я знал и человека, который попал в самую заваруху. Правда, довольно поверхностно – твоя тетя была гораздо ближе с ним знакома, потому что встречалась с его сыном, когда мы жили в Китае. Ему выпала такая же жизнь. Я имею в виду, как у дедушки. Жизнь, которая рассказывает тебе более важную историю, чем прочие; понимаешь, что я пытаюсь сказать? Точнее, не они рассказывают историю, а история утаскивает их за собой. Может, потому твоя тетя и сошлась с его сыном: если ты ребенок такого человека, это накладывает отпечаток. Правда, не уверен, что в четырнадцать лет это понимаешь. Твоей тете было четырнадцать, когда она познакомилась с Карлом Круком, ему семнадцать, а мне шестнадцать: что мы могли знать о жизни? Да, мы жили в отеле сами по себе, ходили куда хотели и думали, что все понимаем. Но ничего мы не понимали».