Лишившись шпионской зарплаты, Дэвид оказался на грани нищеты. Он попросил прибавки в университете, и ректор ответил, что это возможно, только если он присоединится к миссии. «Боюсь, у меня не получится, – ответил Дэвид. – Я, видите ли, атеист». Он начал вертеться: поступил на работу в еще один университет, Сучжоу, в квартале, который по ночам превращался в один большой бордель. Через несколько месяцев подвернулась, однако, долгожданная возможность: место в Нанкинском университете, во внутренних областях страны, что позволяло распрощаться с хитроумно устроенным искусственным Шанхаем и наконец-то увидеть настоящий Китай. Тем временем университет Святого Иоанна предложил ему прочесть курс в летней школе – он подумал, что будет неплохо подзаработать перед поездкой в Нанкин, и быстро набросал план лекций по сатирической литературе. Он рассказывал ученикам про Аристофана, Рабле и «Дон Кихота», причем некоторые, самые благонравные, обиженно спрашивали во время занятия по «Гаргантюа и Пантагрюэлю», обязательно ли читать эту вульгарщину.
В конце лета Дэвид переехал в Нанкин. Дни стояли странные: каждое утро, ровно в одиннадцать тридцать, японцы пунктуально бомбили окрестности, и расписание это было настолько нерушимым, что в университете приноровились включать сирену воздушной тревоги за полтора часа до налета. Расписание лекций тоже переверсталось в связи с бомбежками, но свято соблюдалось в новом виде. Дэвид начал ходить на собрания группы, помогающей вникнуть в китайскую действительность, и постепенно узнал, что многие из присутствовавших – члены компартии. Узнал он и о том, что Норман Бетьюн, врач-республиканец, с которым он познакомился в Мадриде, приехал в провинцию Шаньси в начале 1938 года и присоединился к коммунистам под началом Мао, но в конце 1939-го порезал мизинец, пока оперировал солдата, и умер в Яньане от сепсиса. Дэвид думал добраться до Яньаня и посмотреть, что там происходит, но друзья в один голос отговаривали его: блокаду, установленную Гоминьданом (Китайской национальной партией), обойти бы не получилось. Путешествие в Яньань было равносильно самоубийству.
Так что он остался преподавать в университете. Как-то раз, пока он проверял работы, в кабинет вошла Джулия Браун, его коллега с кафедры английского языка, дочь канадских миссионеров. «Джулия, ты сменила прическу!» – заметил Дэвид. Но это оказалась не Джулия, а ее сестра Изабель, красавица, вечно окруженная поклонниками, которые неизменно сдавались вследствие ее крутого характера. Дэвид купил подержанный велосипед с единственной целью кататься в обществе Изабель, и летом 1941 года с еще четырьмя друзьями они проехались по горам до провинции Сикан. Несколько километров маршрута совпадали с путем Великого похода Мао. Путешествие продлилось шесть дней. Дэвид и Изабель говорили об иудаизме, от которого отказался он, и о христианстве, в котором начинала сомневаться она. Изабель родилась в Сычуани у родителей-канадцев и за шесть дней на горных дорогах лучше провела Дэвида по лабиринтам китайского менталитета, чем любой другой человек из тех, с кем он успел познакомиться за три года. Когда они вернулись, Дэвид побрился и отправился просить руки Изабель. Он всю жизнь считал невероятным везением, что она согласилась.
Рауль сказал, что прогуляется по Рамбле до памятника Колумбу: он хотел посмотреть, как Барселона встречается с морем. Серхио поднялся в номер отдохнуть; через полчаса за ним должны были зайти и отвезти на радио для интервью, но, вместо того чтобы закрыть глаза и постараться уснуть – потому что тело явно в этом нуждалось, – он воспользовался наличием интернета и позвонил сестре. В Боготе было около девяти утра, и Марианелла уже три часа работала. Недавно она начала обдумывать новый проект – учебник китайского языка. Серхио горячо приветствовал эту инициативу, и они довольно долго проговорили об учебнике, а потом Марианелла спросила, как дела в Барселоне, как проходит воссоединение с Раулем и ретроспектива.
– Мы сейчас с ним разговаривали про Круков, – сказал Серхио. – Как-то все странно, понимаешь? Я, конечно, в последнее время много думаю о папе, но Раулю рассказываю про Дэвида Крука. Я не думал, что со мной здесь такое случится. Точнее, я приехал не за этим. Я приехал показать свои фильмы, повидаться с сыном, а не вспоминать, что там происходило восемьдесят лет назад с человеком, с которым мы познакомились пятьдесят лет назад. И не проговаривать всякие неудобные темы – ну, сама знаешь, те, про которые ты предпочитаешь молчать. Но вот мы здесь, папа только что умер, Рауль задает вопросы – и как мне не ответить? Сегодня вечером, к примеру, у нас показ «Стадионного переворота». И он совершенно точно задаст еще много вопросов. Я никогда этого не боялся, ты знаешь. Но кое-что все же хочется забыть, правда?
– Нашел кому рассказывать, – сказала Марианелла напоследок. – Я всю жизнь только и делаю, что пытаюсь забыть.
Потом он открыл ватсап и нашел диалог с Сильвией.
Написал: