В конце концов его все же приняли, и он начал активно участвовать в деятельности Батальона Красного Знамени. Он осуждал советскую доктрину, за которую в прежние дни положил бы жизнь, выкрикивал лозунги на улицах, цитировал «Маленькую красную книжицу», сочинял дацзыбао в защиту Вьетнама и против Лю Шаоци. Участвовал в порицании бывшего сотрудника, а позже министра, и хоть не знал, почему на того указали и в чем обвиняли, дисциплинированно слился с хором обвинителей из рядов ячейки. Его самого удивляло такое поведение, за долгие годы он привык сомневаться, не принимать голословных утверждений и искать информацию, прежде чем принимать решения, и уж конечно, был далек от активизма; слепая вера времен юности давно осталась позади. Но теперь, захваченный эмоциями коллективного действия, он думал, что недостойно и нечестно выискивать недостатки в событии мирового масштаба. На свет рождалась новая культура – стоило ли жаловаться, что молодые люди по неопытности иногда перегибали палку? Да, ему не вполне симпатичны были ораторы, вечер напролет изрыгавшие последние указания Мао, но все равно он предпочитал их какому-нибудь богатому старику, жалующемуся на Революцию. А себя он в свои пятьдесят семь таким стариком и вовсе не считал. И ему предстояла еще не одна битва.
Тем временем Серхио закончил работать на заводе. Они с Марианеллой снова оказались в зазеркалье отеля «Дружба» и размышляли, существует ли пролетарский путь, по которому они могут пойти вдвоем, – Марианелла тоже не желала сидеть без дела. Их ждало огромное разочарование. Ассоциация ничего не могла им предложить, и у Серхио складывалось впечатление, что не особенно-то и старалась. В конце-то концов, ей было о ком позаботиться и помимо двух молодых иностранцев, детей отсутствующего специалиста, обитателей пятизвездочных номеров. Серхио и Марианелле ответили только, чтобы они старались не выходить на улицу, потому что иностранцы в Пекине все еще подвергались преследованию и травле со стороны хунвейбинов, и напрасно Серхио напоминал, что они с сестрой – тоже хунвейбины и никто открыто не запрещал им ратовать за дело Культурной революции.
– Все это прекрасно, но вам же придется объяснять, кто вы такие, – сказал товарищ из Ассоциации. – А хунвейбины не из тех, кто терпеливо выслушивает объяснения.
Он был прав. Так что у Серхио с Марианеллой началась очередная полоса вынужденной праздности, но теперь, в отличие от дней в отеле «Мир», они были не одни: школы из-за бесчинств Культурной революции закрылись, все дети в отеле «Дружба» остались без дела, и родителям пришлось устроить импровизированное учебное заведение в одном из конференц-залов. Отельную школу назвали «Бетьюн-Яньань». Среди учителей оказались филологи, историки, философы и даже один математик: их работа во время Культурной революции тоже приостановилась, и они были только рады направить силы на образование своих же детей – все это напоминало чрезвычайные меры при какой-нибудь пандемии. Один учитель, колумбиец Густаво Варгас, организовал выставку об Армии национального освобождения, в ряды которой входил павший в бою падре Камило Торрес. Марианелла осмотрела выставку с любопытством – но и только: АНО выбрала свою сторону революции, и сторона эта не была стороной Мао Цзэдуна. Вечером у Круков она рассказала про школу и упомянула ее название. Дэвид улыбнулся, как будто припомнил что-то приятное. То был особый вечер для Марианеллы. Изабель учила ее вязать, Дэвид делился историями из жизни; в честь пятнадцатилетия юной революционерки на стол подали равиоли с мясом, Карл поцеловал ее и сказал, что любит, и она ответила ему тем же.