Возбуждение его ещё не остыло, и он направил свою злость на другое. Продолжая удерживать беспомощного Овадью, он стянул с него брюки, раздвинул коленями его бёдра, плавно покачался вверх — вниз, скользя своим членом по его коже. Почувствовав, что его орган готов, он вложил его между ягодицами Овадьи, заставил побеждённого раскрыться шире и приблизил навершие к тёмному пятнышку. Он стал аккуратно надавливать, потом — всё сильнее и сильнее, подавляя слабое сопротивление своего невольного партнёра. Наконец он смог войти. Овадья не был готов к проникновению и вскрикнул от боли, ощутив жёсткий нажим и довольно грубое вторжение.
— Расслабься, или я тебя разорву! Не заставляй меня быть грубым!
Овадья послушался и постарался расслабиться. Он стал дышать ровно, не сжимая мышц живота, и это ему помогло: судороги невольного животного страха прекратили сотрясать его, боль ослабла на столько, что стала терпимой. Но всё же каждое движение мощного, налитого кровью орудия внутри его тела причиняло ему страдания, и он глухо стонал и скрипел зубами. Это длилось совсем недолго; Лиор неожиданно остановился и погладил его по спине:
— А теперь слушай меня, любовничек! Я не хочу тебя насиловать. Эти штучки не по мне; я предпочитаю делать это по-хорошему, со взаимностью и поцелуями! Так что давай-ка мы это прекратим и ты отблагодаришь меня за своё спасение по-взрослому! — Он легонько шлёпнул Овадью по бедру. — Так что расслабься, я сейчас тебя отпущу!
И одним мощным движением он вынул свой меч из узких напряжённых ножен; Овадья громко, облегчённо выдохнул. Лиор тут же выпустил его запястье и он, слабо вздрагивая, растянулся на полу, раскинув руки над головой. Несколько мгновений они лежали рядом, переводя дух. Наконец Лиор встал на колени и прикоснулся к Овадье:
— Ну что, ты готов? Давай-ка, сделай мне приятно!
В этот момент Овадья наконец-то нащупал дестройер, что обронил в начале схватки. Он сжал пальцами его дуло — до рукояти не дотянулся — и, стремительно развернувшись, наотмашь ударил Лиора оружием по голове.
— Это тебе за то, что ты с ним сделал, сволочь!
Лиор вскрикнул, но удар был не очень сильным, и он смог устоять, а Овадья тут же получил мощный ответный по почкам и обмяк. Он смог только перекатиться на спину и выставить перед собой оружие: огонёк наведения снова заплясал на лице пленника. Но Лиор лишь зло ударил его по запястью, отводя от себя ствол.
— Убери эту штуку! Ты мне надоел, и вообще, пушки детям не игрушка! Или пристрели меня наконец, или спрячь свою дрыну, а то я отниму её у тебя и засуну туда, где ты сам на курок нажать не сможешь, а тогда уж не жалуйся! Ну, убери, я сказал!
Он смотрел в лицо Овадье без страха, без насмешки, и только гордый гнев его пылал на лице — больше ничего такого, из-за чего один человек может захотеть пристрелить другого человека. Овадья понял, что действительно не сможет выстрелить, и опустил оружие.
— Ненавижу тебя, подонок!
— Здорово! И это благодарность за заботу о твоей козлиной шкуре, скотина ты тупоголовая! Я его тут ублажаю, я его же и спасаю, а он на меня набрасывается!
— А я просил меня спасать? Да чего ты вообще лезешь не в своё дело? Может, я не против, что б он убил меня?
Лиор вытаращился на него, несколько секунд молчал, пытаясь понять сказанное. А потом присвистнул:
— Да ты просто больной! Так тащиться от этого ублюдка, это ж надо быть совсем контуженным!
— Сам ты ублюдок! Попробуй ещё раз так назвать его, и я немножко понажимаю эту кнопочку! — Он указал на пульт, висевший у его бедра. — Как ты смеешь говорить такое? Ты даже не знаешь, какой он на самом деле, так почему же берёшься судить о нём?
— Можно подумать, ты что-то о нём знаешь. Ты только придумал себе сказочного принца и свихнулся на этом!
— Нет, сукин ты сын! Я действительно его знаю! Может быть, я единственный в этом непотребном крысятнике, кто знает его по-настоящему! Не Барон, не доктор или ещё кто, а именно я! Я долго был рядом с ним, достаточно долго, что бы научится понимать его, насколько вообще можно понять такое чуждое, странное существо! Я всегда узнаю, когда ему плохо, или больно, или мерзко! Я знаю, что он притворяется довольным, когда его тошнит от отвращения; я слышал, как он просит у хозяина «ещё», когда на самом деле он очень хотел бы всё прекратить; я вижу, как он старается выглядеть голодным, но при этом почти ничего не ест и улыбается, потихоньку смахивая слёзы… Он очень хрупкий и ранимый, и ему нужен кто-то, кто любил бы его по-настоящему. И он уж точно не заслужил такого скотского отношения, а от такого гада, как ты, тем более! Но тебе этого не понять… Я потому всё вижу, что он никогда не видел меня, вернее, не замечал, хотя я всегда рядом. Ему на меня наплевать, и моё существование для него ничего не значит. Вот он и не скрывает своей сущности от меня. А я умереть готов, лишь бы он меня наконец-то заметил!
