Он не успел что-либо сделать, что бы защититься. Овадья одним прыжком приблизился к нему и заткнул его болтливый рот своим сапогом. Хрустнула челюсть, в мякоть языка и щёк Хагая впились осколки зубов и хлынула кровь, он завопил от боли; но второй удар ногой в лицо просто парализовал его. Он хрюкнул и растянулся на полу, судорожно пытаясь втянуть воздух и корчась от боли: теперь ещё и нос был сломан. Овадья жестоко и торжествующе захохотал, поставив ногу ему на грудь. Хагай понял, что сейчас, наверно, Овадья убьёт его: просто надавит чуть сильнее на рёбра, и тогда всё. Он замер, в ужасе ожидая конца. Но Овадья был удовлетворён. Он должен был отоспаться на чьей-то шкуре, и вот маленькая дрянь подвернулась как нельзя кстати. Теперь можно не убивать Лиора; хотя, если он по-правде сделал с Рейзой то, что сказал Хагай, его мало на части разорвать. Но эгоистичный Овадья думал о своём: в самом деле, почему Рейза так поступил? Почему все эти дни с ним творится такое? С ума он, что ли, сошёл? Да. Верно, сошёл. Это называется «любовь». И гадёныш прав: Овадья для него лишь инструмент, просто подходящая вещь. Ну да ничего. Теперь — он жестоко усмехнулся своим мыслям, переступая через поломанное тело затихшего мальчишки — теперь он, Овадья Барак, точно добьётся своего! Он покинул комнату, напоследок окликнув изувеченного любовника:
— Ты! Смотри на меня! — Парень подчинился и поднял на него отчаянные, страдающие глаза; — Слушай и запоминай! Ты сам напросился. Ты не только меня оскорбил, но и господина Плектра. В следующий раз откроешь свой грязный рот лишь для того, что бы выполнить мои пожелания. Понял? Ты верно сказал: ты моя девка! И больше ты ни с кем не будешь валяться, ты будешь моей шавкой, моей сучкой! Когда я захочу поиграть с тобой, ты будешь плясать предо мной на задних лапках и жрать из собачьей миски, потому что я — это я, а ты — это не ОН! И попробуй только повторить кому — нибудь этот свой бред на счёт господина Рейзы и Лиора Нерии — я живьём тебя закопаю; ты знаешь, я это сделаю. Сомневаешься? — Он так посмотрел на несчастного, что тот в ужасе замотал головой. Он действительно не сомневался. — Хорошо. А теперь ползи отсюда. Приводи в порядок это своё «месиво», что б готов был в любое время прийти по моему приказу. Понял? — парень опять судорожно закивал, стараясь не потерять сознание. — Ладно. Теперь у меня дела!
Овадья отправился к Рейзе. Он уже придумал, как поступит.
…. Едва он поднялся на этаж Плектра, наперерез ему кинулись двое дюжих мужиков с почти вежливым вопросом: какого дьявола он тут забыл? Овадья не стал особенно мудрить и ответил, что выполняет особое поручение господина Плектра. Хотите сами спросить его об этом? Они попытались было поугрожать ему, но он прежде был их командиром, и они всё ещё не забыли его уроки повиновения, и потому в конце концов стушевались и отступили. Он прошёл дальше, но возле покоев Рейзы выстроился ещё один заградотряд из звероподобных потомков явно кровосмесительных браков. Овадья усмехнулся: теперь-то чего икру метать? Дело, к сожалению, уже сделано, и аж два раза! Не от своих надо стеречься, а от наёмников с той стороны стены! Идиоты! Они, конечно, проявили больше бесполезной бдительности, чем те, у входа, но всё равно, выдумка опять сработала. «Особое поручение» — и всё тут! «Но господин Адмони не принимает!» — «Однако, доложите обо мне. Вдруг примет?» Через пару минут его впустили, и он нерешительно приблизился к алькову Рейзы. Беспокойство его сменилось глубокой печалью. Всего несколько часов назад он лежал здесь, на этих шелках, и срывал цветы наслаждения, раскрывшие свои бутоны для него. Они укрывались за тонкой вуалью полога, и страстно любили друг друга, и никогда он не видел Огненную Розу таким живым, таким «летающим», а теперь… Доктор сидел у его постели, и, держа за запястье скрытого многослойной завесой Рейзу, считал его пульс. Вот он сокрушённо покачал головой и выпустил руку больного: она немедленно соскользнула по покрывалу и бессильно свесилась с постели. Овадья вскинулся в порыве как — то помочь Рейзе: сердце его сжалось от боли при виде хрупкой руки возлюбленного, такой ослабевшей, такой прозрачной… Доктор встал было у него на пути, но, приглядевшись, узнал и что — то пробурчал.
— Что?
Равнодушно переспросил Овадья, стараясь обойти немолодого доктора: ну не драться же с ним?!
— Паршиво вы все охраняете своего господина, вот что! Пристрелите уже ту гориллу, что сидит в «игровой», иначе следующего раза Его Милость не переживёт, это точно! Ты — то чем вообще занимался, хотел бы я знать?
Уязвлённый справедливым обвинением, Овадья огрызнулся:
— А что я? Я больше не отвечаю за охрану Его Милости, ты же знаешь!
— Тогда чего явился?
— А того, что так надо господину Адмони, ясно?
Доктор поскрёб в затылке, глядя в потолок и стараясь что — то сообразить. Наконец кивнул:
