- Я не собираюсь присоединяться к вам там, заверяю тебя, – пообещала Гвен. А потом вздохнула. – Артур, если эти дни должны стать твоими последними,...я лучше проведу их вместе с тобой, чем буду сидеть, ожидая того, кого могу больше никогда не увидеть.
Он не стал спорить. Они все чувствовали это – страх, тьму и холод, надвигающиеся, как лавина. Эта битва была сложнее и огромнее, чем любая из былых. Настал час, которого никто из них не мог избежать. Грянула великая битва, которой они все боялись и ждали. Назад дороги не было. Другого пути – тоже. Их всех ждал Камланн. И было неизвестно, все ли увидят на нем рассвет. Поэтому все, что оставалось – это взять за руку того, кто рядом, и вступить в эту битву.
Артур поднял из-под мантии руку, и Гвен сжала ее своими ладонями. Улыбнулась, глядя в любимые глаза. И он улыбнулся в ответ.
- Какой недоумок седлал моего коня?! – раздался неподалеку властный голос. Супруги обернулись – Кандида Когтевран гневно расстегивала уздечку на своем белом жеребце. Она была в любимом темно-синем цвете: дорожное закрытое платье, черные перчатки и ифтирская мантия. На поясе у нее была пара кинжалов, черные волосы, как обычно, строго собраны наверху, а серые глаза метали молнии.
- Ваше Величество, – весело крикнул ей Артур. – Вы уверены, что хотите ехать?
- А с чего я должна не хотеть? – невозмутимо поинтересовалась Кандида, затягивая ремешки иначе. – У вас в Камелоте слишком мирно, дорогой Артур. А вашими стараниями, скоро приличную заварушку во всем Альбионе будет не найти. Так что, – она лихо запрыгнула в седло и величественно взяла поводья, – я ни за что не пропущу этой.
Гвен и Артур засмеялись.
Пока Пенелопа, ничего не говоря, укладывала все нужное в его сумку, Годрик сидел на коленях около кровати и возился с сыновьями. У малышей, к вящей радости отца, были карие глаза. А волосы приобрели какой-то рыжевато-каштановый цвет. Алиса уверяла, что племянники пошли в нее, но Гриффиндор упрямо твердил, что у сыновей просто смешались цвета его и Пенелопы.
Мальчишки уже вовсю ползали. Когда они поползли в первый раз, родители поняли, что теперь все еще страшнее: теперь стоило отвернуться, и ребенка уже не было на месте. Им очень помогала магия, потому что сыновья уже умудрились чуть не опрокинуть на себя пару ножей и залезть в кипяток. Причем вскипятили воду они сами, просто смотря на воду в бочке, махая руками и хихикая от того, как вода пузырится и булькает. Каждый день был приключением – даже не столько для самих ребят, как для их мамы.
И теперь они беззаботно валялись на кровати, тыкая друг в друга пальцами, случайно колдуя что-нибудь яркое у себя над головой и норовя свалиться на пол. Годрик просто сидел и наблюдал за ними, потому что дети не знали, что отец уезжает на страшную битву, а потому не спешили прощаться с ним или переживать. Сначала они поиграли с ним, а потом перестали обращать на него внимание, занимаясь своими, детскими интересностями.
А рыцарю в голову лезли мысли одна страшнее другой. И от них было не избавиться. Поэтому когда сзади остановились шаги, Годрик со вздохом поднялся, последний раз взъерошил волосы сыновьям и пошел к выходу, где его ждала с сумкой Пенелопа.
Она выглядела бледнее обычного, но больше ничем не выдавала своего волнения. Она ничего не сказала, когда он взял сумку. Промолчала и только сильно зажмурилась, когда он наклонился и поцеловал ее макушку.
Потом открыла глаза и взглянула на него с отчаянием.
- Ты правда раскроешь там свою магию?
Гриффиндор помолчал, сжав зубы.
- Да, – наконец ответил он. Угрюмо взлохматил волосы. – Поверить не могу, что Мордред нас сдал... Не только Мерлина – нас всех. Это из-за него Моргана послала нам эти ларцы. Чтобы мы не могли помочь Артуру. Только черта с два, у меня есть магия, и я ею воспользуюсь.
Пен вздохнула. Поднялась на носочки, мягко поцеловав. Потом развернулась и пошла к детям, не оглядываясь. Годрик тоже не оглядывался, когда седлал свою вороную кобылу. Но когда отъезжал на площадь – увидел лицо жены в окне.
- Спасибо за все, что ты сделал для Эйры, – сказал Гвейн по пути через Долину.
- Не нужно благодарить меня. Это все, что я мог сделать. – Мерлин не удержался и поддразнил: – Кажется, ты волнуешься за нее.
- Вряд ли я мог оставить ее саксам, – буркнул Гвейн. Маг заулыбался.
- И это единственная причина для ее спасения?
- Конечно!
Влюбленные что, все так очевидны?
На них напали. Трое. И Мерлин чувствовал себя жутко неловко, стоя столбом, пока Гвейн сражался. Никогда он не чувствовал себя таким беспомощным и уязвимым. Неужели это то, что чувствуют все его друзья? Неужели это то, как они живут? Как они умудряются быть такими бесстрашными, когда каждый клинок для них – смертельная опасность, которую не отведешь одним взглядом? Мерлина захлестнула волна уважения к ним.
Когда над ним занесли клинок, он упал на землю и заорал, зовя на помощь друга, и Гвейн расправился со всеми тремя, невозмутимо протянув ему руку, помогая встать.
- Ты в порядке?
- Д-да... – выдохнул Мерлин. – Спасибо...
