Но это все потом. Сейчас же путь лежит в лес, остатки которого виднеются на горизонте. Освободившиеся от деревьев места уже зеленеют квадратами созревающих тяжелых колосьев. Засеяны несколько месяцев назад горожанами. Все идет в дело на доброй к людям земле. Нечего ей простаивать впустую, да к тому же вблизи крупного города. Даже пеньков не остается: выкорчевываются, сушатся – и в топку.
Дневное время ушло на работу, после чего заготовленную для будущих досок древесину уложили на телегу. Оставшееся свободным место Руд предлагал заполнить пнями, но Тар отказался.
– Коряги не пропадут. А место нам еще пригодится. Да и силы лошадки – тоже. Садись на телегу. Поедем теперь лопатами поработаем.
Причины подобного решения выяснились очень скоро.
Тар завел телегу за отдаленный участок леса, спрыгнул с передка и какое-то время петлял вокруг небольшого пятачка, по-видимому, пытаясь отыскать оставленные тут приметы.
– Кажись, тут оно, – бросил он неуверенно. – Неси лопаты.
Вскоре штык одной из них глухо стукнул по чему-то деревянному, схороненному под землей. Старик мгновенно повеселел и, предупредив об осторожности, начал копать быстрее. Вскоре на свет появились три пузатых бочонка.
– Пиво? – Руд оттер с бока одного из них налипшую сырую землю.
– Вино, – покачал головой Тар. – С пивом у меня в последнее время что-то не ладилось. Пропало бы за это время. А ему, – старик довольно хлопнул рукой по крышке, – ничего не сделается. Грузим и поехали обратно. Намахались мы с тобой. – И, уже правя лошадью и выезжая обратно на дорогу, добавил, как бы извиняясь: – Жаль, что не попробуем его.
Руд в ответ лишь пожал плечами. Мол, мне-то какое дело? А Тар продолжил:
– Это немногое, что можно на обмен выставить. Но вот как с твоей помощью на ноги встанем, так обязательно тебя угощу.
Эрмитта вышла на Торговую линию. Впереди возвышалась башня уложенных друг на друга заготовок для тележных колес и санных полозьев. Двое рабочих, стоявших тут же, проводили девушку заинтересованными взглядами.
Пройдя мимо них, Эрмитта машинально проверила находящуюся в заплечном мешке флягу с добытым вчера вином. Вышла на середину многолюдной улицы и, осмотревшись, пошла направо, туда, где, по рассказу Матты, должно было быть торговое место одного из мастеров портняжного дела.
Первую часть вчерашнего дня после ухода сатонца Эрмитта помогала старой женщине наводить порядок в доме. Когда с уборкой первого этажа было покончено, Матта ушла на кухню, предоставив девушку самой себе. Четкое осознание того, что нахождение их с сатонцем в этом месте не может затягиваться на длительный срок, подтолкнуло Эрмитту к действиям.
Девушка умылась, забрала в хвост волосы, вынесла один из уцелевших стульев на улицу и села рядом с входом, выложив на колени лоскут ткани и иголку с ниткой. Долгое время все было впустую. Проходящие мимо люди бросали либо равнодушные, либо заинтересованные взгляды, но останавливаться не спешили.
Ей уже начало казаться, что из подобной затеи ничего толкового не выйдет, но затем дело пошло. После трех вышитых писем Эрмитта выложила на кухонный стол свой первый обмен. Что-то из этого непременно стоило оставить в дорогу.
По возвращении на свое место девушка обнаружила еще двух людей, поинтересовавшихся у нее, не владеет ли столь прекрасная особа даром вышивания писем. Получив утвердительный ответ, мужчины наперебой стали изъявлять желание воспользоваться удачно подвернувшейся возможностью, оказавшейся в двух шагах от дома, где они остановились на ночлег.
Здесь и обнаружилось, что оставшихся ниток не хватит даже для одного полноценного письма.
Выяснив у заказчиков, что работа может быть отложена до завтрашнего дня, Эрмитта распрощалась с мужчинами, занесла стул обратно в дом и поднялась на второй этаж. В одной из свободных комнат на пыльном столе по памяти начертала текст обоих посланий.
И вот теперь с раннего утра отправилась на Торговую линию – высматривать лавку мастера. Юркнула мимо столпившихся и обсуждающих новости людей.
– Казнь, говорят, скоро будет.
– Кого-то поймали?
– Да вроде разбойника изловили.
– Ну и славно.
Вот и лавка. Над дверью вывеска: на небольшой доске умело нарисованы моток ниток, игла и ножницы. Внутри людно, тепло, пахнет шерстью и пряжей.
Чего тут только нет! Глаза разбегаются.
Мотки шерстяных нитей. Тонко скрученных на прялке, прочных, но не для шитья, а под вязание. А рядом – более доступные сейчас растительные нити, скрученные руками или о какой-либо твердый предмет. На них, пожалуй, и остановимся. Теперь нужно выбрать подходящий цвет, чтобы выделялся на фоне оставшихся у нее лоскутов ткани. И тут, естественно, обмен зависит от цвета ниток, ибо для каждого используют свое растение. Для окраски в желтый – бессмертник, красный цвет дает подмаренник, вайда красит синим, а чалтова нога – черным.
– Мама! Мама! Идем на площадь!
Эрмитта вышла из лавки. Убедилась, что моток столь необходимых ниток надежно упрятан и не выпадет по дороге. Взгляд ее остановился на мальчишке, который тащил в сторону державшую его за руку мать:
– Ну пойдем на площадь, мам!