Ограбление Медичи [litres] полностью

Он мог бы с легкостью обрушить его на Виери. Убить его так же, как он пытался убить Халида. Нанести удар, как приказал бы ему Траверио. Он оглянулся на Джакомо и увидел, что тот наблюдает за ним, его взгляд был ровным и спокойным. Он не осудит Халида, если тот сделает это. Джакомо все поймет.

Но, глядя на бледное, испуганное лицо Виери, Халид опустил руку с мечом. Что-то остановило его. Не милосердие. Это не имело ничего общего с милосердием. Ему пришла в голову отличная идея, удержав его от расправы.

Его улыбка напоминала волчий оскал. Взгляд и голос.

– Марино благодарит тебя, – сказал он, и это было все.

Легкий дразнящий ветерок освежал его лицо, когда он вслед за Розой и Домиником Фонтана вышел со двора. Возможно, всему виной было эхо взрыва или предвкушение победы, но Халид мог поклясться, что услышал шепот ветра.

Домой.

Хаос, еще недавно обрушившийся на Палаццо, быстро сходил на нет. Мгновения назад оцепеневшие и растерянные люди лежали на земле в разрушенном взрывом саду, и вот уже капитал Романо громко отдавал яростные указания, приказывая переправить членов семьи Медичи в безопасное место.

Джакомо дал Виери пять минут, чтобы тот собрался с силами и смог доковылять до капитана. Но тот пришел в себя чуть быстрее, и за его напускной любезностью кипел гнев.

– Они направляются в Il Rifugio [48], – сообщил он. – Это пристанище контрабандистов прямо за городскими стенами. Я слышал, как бен Халил сказал об этом девчонке.

Романо нахмурился еще сильнее.

– Ты это слышал? – недоверчиво спросил он, что было справедливо: Джакомо чувствовал, что его слух только сейчас стал понемногу проясняться, а ведь Виери был ближе к эпицентру взрыва.

Но за спиной у Романо полыхала ярость Медичи, и ему ничего не оставалось, кроме как принять во внимание полученные сведения. Все гвардейцы, не получившие серьезных ранений, торопливо оседлали лошадей, и целая рота собралась двинуться в путь…

И тут же застопорилась во дворе конюшни.

Причина была досадно банальна. Из-за взрыва лошади и кучера бросились врассыпную, и потому множество карет теперь преграждало путь гвардейцам.

– Расчистить проход! – приказал Романо, и Джакомо поспешил выполнить приказ. Выпрыгнув из седла, он ринулся к ближайшей карете. Все оказалось не так уж сложно, и вместе с другими гвардейцами они освободили проход в считаные минуты.

Едва они разобрались с каретами, как из дверей дворца раздался до боли знакомый голос.

– Капитан Романо!

Романо тоже узнал его. Он на мгновение прикрыл глаза с видом унылой покорности, после чего развернул своего коня и уставился на синьора Петруччи. Отец Джакомо, не обращая внимания на свору вооруженных гвардейцев, сломя голову ворвался во двор конюшни.

– Отойдите в сторону, синьор, – монотонно произнес капитан. – Сегодня у меня нет на это времени.

– У вас ни на что нет времени, – огрызнулся Петруччи. – И у Медичи тоже! Они слишком зациклены на своих врагах, чтобы уделить время тем, кто мог бы стать их друзьями.

– Гвардейцы, по коням, – приказал Романо, не обращая внимания на Петруччи. Джакомо отступил от кареты, его руки скользнули по лакированному дереву ее корпуса…

И застыл на месте.

Он поднял глаза. В окне кареты, которая показалась ему пустой и темной, он увидел лицо Джульетты Петруччи.

Она вцепилась в его руку, да так крепко, что костяшки пальцев побелели. Ему было больно, но он не мог думать о боли, когда она была так близко, что он отчетливо видеть морщинки вокруг ее мягких карих глаз, серебристые прядки в ее каштановых волосах.

А где-то продолжал разглагольствовать его отец:

– Я трижды приходил в Палаццо на аудиенцию, и трижды меня игнорировали, пренебрегали мной, а теперь еще и подвергли опасности мою жизнь…

Но крики отца звучали словно издалека. Единственное, что имело значение, – это лицо его матери и то, что она узнала его, даже в этой униформе с чужого плеча и при слабом освещении.

– Джакомо, – прошептала она. Звук ее голоса обволакивал его, словно объятия.

По ее щекам текли слезы. Внезапно Джакомо увидел ее такой же, как в ту последнюю ночь. По ее щекам тоже текли слезы, когда она, кутаясь в шаль, спрашивала: «Что ты делаешь?» – несмотря на то, что в душе все знала…

Его сердце бешено билось.

– Мама, – прошептал он с мольбой.

Не заставляй меня лгать. Не заставляй меня притворяться. Не с тобой. Не ради тебя.

Она кивнула, улыбка тронула уголки ее губ. Отпустив его руку, она осторожно погладила его по щеке.

– Будь благоразумен – только и произнесла она. Она не сказала «будь хорошим» или «береги себя» и не стала задавать недовольных или испуганных вопросов. Одна-единственная слезинка брызнула на деревянную оконную раму кареты, но не омрачила ее улыбку. Джакомо понимающе стиснул ее пальцы и отступил на шаг, отпуская ее руку.