— Ну так ведь и в Финляндии то же самое.
— Да, конечно. Но если бы эти сто с лишним тысяч молодых рабочих, в самом расцвете сил, вместо того чтоб ехать сюда на заработки, оставались бы в Финляндии да прижали бы господ хозяев к стенке, так это послужило бы хорошим примером и для шведов. Господи ты боже мой! Послушать, с каким жаром они болтают о гонении на евреев — а ведь вот финский рабочий постоянно подвергается гонению, только это тихое, невидимое, экономическое гонение. У финских и шведских капиталистов всегда имеется под рукой послушный резерв рабочей силы, который перебрасывается через залив, как только на западе повышается спрос на товары. Да уж, «процветание», черт возьми!.. И то же самое повсюду в Европе. Толпы рабочих кочуют из страны в страну, как полчища мышей-пеструшек в полярной тундре.
— Надо же работать, ведь без работы-то жить нельзя. И ты ведь пришел на «Вольво», — перебил его Раймо.
— Мне нужно собрать немного денег, чтобы купить железа. Потом примусь опять за свое дело — фигуры мастерить. У меня весной выставка. Там уж обязательно что-нибудь да купят из моих работ, и тогда я на коне. А как останусь без гроша, снова наймусь куда-нибудь на несколько недель. Прошлый раз я работал в прачечной. Елки-палки, сколько я повидал этих лагерей рабства!
У «Вольво» я нет-нет да и суну в карман обрезки труб или прутьев — из них потом выходят хорошие вещицы. Да ты допивай вино! Тут в соседней комнате один приятель с девчонкой уединился. Это я для них играл: создавал музыкальный фон.
— Эта жидкость не шибает в голову, — сказал Раймо, потягивая из бутылки слабенькое вино.
— А дорогих водок да коньяков не напокупаешься, — проговорил Лахтела и, раскрыв блокнот, начал быстро рисовать углем человеческие фигурки.
— Поешь колбасы, — сказал он, не отрывая глаз от бумаги. — Я стянул ее в магазине самообслуживания. Должны же чертовы буржуи хоть куском колбасы поделиться с художником, верно я говорю? Раз у моей старушки машины разлетелась к черту коробка скоростей. Угадай, что я сделал? Я написал на черном холсте какой-то букет цветов и понес в автомобильный магазин. Хозяин взял картину, а я ушел от него с коробкой скоростей под мышкой. Приходится иногда пускаться во все тяжкие, — закончил Лахтела со вздохом и бросил уголек на стол.
— Тебе легко, ты говоришь по-шведски.
— Сначала это было вовсе не легко, но мне приходилось работать в таких местах, где кругом одни шведы, ну и поневоле выучился. Эти шведы даже фамилий наших не умеют выговорить толком. Я тут пытался научить одну шведскую девушку некоторым финским словам. Она знает немного по-французски. Ну так вот. Она усвоила одно крепкое словечко и теперь, как приходит, так и ляпает его вместо «здравствуйте». Возможно, она и сегодня заглянет к нам. А как-то жила у нас одна датчанка, писала маслом картинки, там, наверху, так вот, за все время она вообще не сказала нам ни слова. К ней ходил один швед, тоже молчаливый. Она и с ним, видимо, обходилась без слов.
Раймо слушал рассеянно, прикладывался к бутылке да поглядывал на фисгармонию.
— Сыграй еще что-нибудь этакое, — попросил он.
Лахтела сел за инструмент и нажал на педали.
— Слушай, это такое взбадривающее.
Раймо встал и начал невольно отбивать такт ладонью. Он видел узкое лицо Лахтела, обрамленное густой всклокоченной бородой, которая у висков соединялась с длинными, прямыми, зачесанными назад волосами.
— Да ты настоящий мастер. Почему — ты не пойдешь играть куда-нибудь на эстраду?
— Я играл в обществе «Финляндия» на танцах. Было дело. Эту фисгармонию я купил в рассрочку. Скоро ее заберут за неуплату очередных взносов. Уже предупредили. А то у меня был здесь рояль. Я сделал лишь первый взнос наличными и играл себе целый год, пока они о нем не вспомнили. Но потом пришли и забрали. Интересно было смотреть, когда они его уносили, — рассмеялся Лахтела и выпил вина из бутылки. — Эх, черт возьми, надо бы как-нибудь пойти да и выкрасить красной краской все памятники, что эти капиталисты наставили.
— Но разве в Швеции не рабочие у власти? В газетах что-то писали о рабочем правительстве. Я, правда, с трудом разбирал и не мог всего прочесть.
— Проклятье, они уже забыли, когда и видели рабочих-то! Я как-то раз попытался произнести речь в столовой «Вольво» во время обеда. Но ребята не вдохновились. Кто-то сказал, правда, что надо бы объявить забастовку. Прошлой зимой финские рабочие устроили тут бучу. Началось дело с того, что один шведский паренек, которому не исполнилось еще восемнадцати, выполнял работу взрослого за более низкую плату. Шведы видели, говорили между собой, но продолжали работать. Тогда у финнов пробудилась сознательность. Давай-ка, думают, прижмем «Вольво» как следует. И остановили конвейер. Профсоюзные боссы и мастера забегали как наскипидаренные, делали все, чтобы вернуть рабочих к конвейеру. Женщин просто за руку брали и тащили к рабочему месту.
— Кто тут будет слушать твои речи? Как только смена кончается, люди бегут со всех ног, чтобы поскорее выбраться с завода.
