Он сунул ей в руку повод своей лошадки и, не оглядываясь, скользнул в тень, под раскидистые кроны деревьев. Видно, этот сад или рощу тщательно прибирали; на земле не было ни сучков, ни листьев, ни опавших плодов, только невысокая мягкая трава, позволявшая двигаться абсолютно бесшумно. Одинцов обогнул здание. Как и говорила Р’гади, за ним находился двор, окруженный рядами темных молчаливых построек. Только у одной двери горел факел, и рядом с ним маячила фигура в шлеме.
Это часовой не спал. С другой стороны, было незаметно, чтобы он слишком бдительно нес охрану: он топтался на освещенном пятачке, иногда для порядка бросая взгляд на амбары и деревья. Скорчившись, Одинцов застыл под кустом, рассматривая стража и вспоминая воинов Р’гади, с которыми встретился в далекой южной степи. Те оказались настоящими бойцами, умевшими драться до последнего – то есть до смерти; а на что способен этот рослый молодец у тюремных дверей? Убить его проблем не составляло, но Одинцов нуждался в информации.
До рассвета было не больше часа, и он понял, что надо поспешить. Во всех странах, во всех мирах караул меняют с солнечным восходом, и к этому времени им лучше очутиться у скал или хотя бы на полпути к ним. Хорошо еще, что Ар’каста держат в домашней тюрьме, а не в казематах ад’серита, за прочными стенами с высокими башнями! Тогда пришлось бы вербовать наемников среди портового сброда и устраивать настоящую резню… Одинцов привстал и, выждав, когда темное облачко заслонит лунный диск, гигантскими скачками ринулся к двери харзы.
Страж не успел ни вскрикнуть, ни выставить копье. Он только заметил огромную тень, надвигавшуюся стремительно и бесшумно, страшную, как ночной дьюв; в следующий миг на его шею обрушился сильный удар, воин захрипел и покачнулся. Обхватив ксамита за плечи, Одинцов опустил его на землю, освободив от оружия. Кушак у пленника оказался длинный и прочный; он быстро связал часового и оттащил за угол.
Этому парню едва ли стукнуло восемнадцать. Кожа смуглого безбородого лица казалась нежной, как у девушки, выбившиеся из-под шлема волосы были мягкими, словно шелк. Но выглядел он крепким бойцом, таким же рослым и мускулистым, как те ксамиты, которых набирали в фалангу. Одинцов вспомнил ряды трупов в бронзовых шлемах, мертвых воинов, упорно сжимавших в руках свои длинные копья, и щека его дернулась. У половины из них во лбу торчали хайритские стрелы, а остальные были располосованы страшными ударами челей. Этот юноша тоже мог оказаться там, среди холмов…
Парень зашевелился, закашлял, и широкая ладонь тут же легла на его губы. Одинцов наклонился к самому уху пленника и негромко спросил:
– Жить хочешь?
Тот смотрел непонимающими глазами, потом вдруг прохрипел:
– Кх-то? Кх-то ты?
Вполне естественный вопрос, решил Одинцов, и представился:
– Дьюв. Чувствуешь, какая у меня холодная кожа? – Он приложил к щеке парня лезвие кинжала, и тот затрясся в непритворном ужасе.
– Д-дьюв… – Глаза у него закатились. – З-за м-мной?
– За изменником Ар’кастом. Ты мне не нужен, если будешь лежать тихо.
– Хр… хр-ро-шо… я н-не… н-не…
– Ты не против, я полагаю? Вот и отлично. Где ключи?
Пленник, видно, находился в таком состоянии, что этот приказ дьюва его не удивил; он только выдавил, глотая кровавую слюну:
– Т-там з-за-сов…
Одинцов глядел на него, задумчиво похлопывая по ладони клинком старого Асруда. Одно движение, и нить жизни будет пресечена; душа этого парня улетит в чертоги Айдена, царившего в южных пределах. Умчится в небо, как дым от погребального костра Найлы! Ей перебили спину, и она страшно мучилась перед смертью; он же отнимет жизнь у человека одним ударом. Одним-единственным!
«Режь!» – рявкнул Грим, безжалостный ветер битвы. «Пощади», – шепнул сердобольный Майр. «Подумай и взвесь», – сказал хитроумный Шараст.
Он подумал и взвесил – недолго, секунд тридцать. Парень видел его; первый ужас пройдет, и он догадается, что дьюв всего лишь ловкий похититель. Значит, неминуема погоня… С другой стороны, она и так начнется, когда сменят караул… Одинцов поднял лицо к небу, прикидывая время; оттуда на него смотрели звезды, а за ними светлым облачком маячила головка Найлы. Она молчала, но взгляд ее был красноречивей слов.
– Живи, черт с тобой, – пробормотал Одинцов, шаря за пазухой. Осторожно – чтобы не зазвенели! – он вытряхнул монеты на землю и сунул кожаный кляп в рот пленнику. Потом поднялся, подошел к двери, взял факел и отодвинул засов.
