Разобравшись с попугаем, Левченко полез в погреб, где за банками с солеными огурцами у него лежала коробка с надписью «Терволина» – из-под итальянской обуви. Там, в ветоши, у него хранился пистолет ТТ – тяжелый, с мощным боем, запросто просаживающий пулей толстую доску. Пистолет был старый, – еще военных лет, выпущенный в 1945 году, но очень хорошо сохранившийся, ухоженный и надежный. Купил его Левченко по случаю у одного деда, так, на всякий случай.
Если бы в тот страшный день пистолет был с ним, Левченко вряд ли бы дался в руки двум грабителям в милицейской форме. Впрочем, кто знает – ведь у них был автомат. А с пистолетом против автомата – все равно, что с рогаткой…
Левченко извлек коробку из угла, стряхнул с нее пыль, протер тряпкой, будто опытная хозяйка, ретиво следящая за своим имуществом. Достал пистолет, вскинул его на уровень глаз, мягко нажал пальцем на защитную дужку – на спусковую собачку нажимать не стал:
– Чпок!
Затем, сделав ловкое ковбойское движение, снова вскинул, прицелился в паутину, свитую наглым, оккупировавшим половину подвала пауком:
– Чпок!
Пистолет нравился ему, придавал уверенность. Что ж, старик Егоров прав – обиду этим подонкам прощать нельзя.
Левченко покрутил пистолет вокруг пальца, будто лихой американский налетчик, достал из коробки обойму с желтенькими, нарядными и зло поблескивающими патронами, загнал обойму в рукоять. Лицо его стало серьезным: одно дело – баловаться с пистолетом, когда тот не заряжен, и совсем другое, когда в рукояти боевая обойма.
Он представил себе, каким будет лицо у того кадыкастого парня с капитанскими погонами на плечах, и незнакомо, хищно улыбнулся.
Спрятав оружие, Левченко выбрался из погреба. Некоторое время он сидел на кухне, думал, что делать дальше. Позвонил Розову. Тот предложил снова съездить в Германию на автомобильный рынок, но Левченко отказался:
– Старик, если можно, дай мне пока тайм-аут! Кое-какие хвосты на старой работе обозначились, мне их надо обрубить.
– Сколько времени на это уйдет?
– Пока не знаю. Все может быстро произойти, а может, и нет… Не знаю.
– Ты же теперь у меня работаешь, у ме-ня… – Розов, похоже, усаживался за стол – было слышно, как он гремел стулом, звякал тарелками, побренькивал вилкой с ложкой. Как только он приступил к трапезе, речь его изменилась: – Бапатубапачешь…
Но Левченко понял – в переводе на нормальный язык это означало: «Зарплату-то у меня получаешь…»
– У тебя, – Левченко вздохнул, – спасибо тебе, корешок, но хвосты есть хвосты, их оставлять нельзя.
– Чучараншыйоа, – сказал Розов, что означало: «Ты какой-то нерешительный, Вова», и продолжил: – Вастуборшормецигда! («Расстанешься ты наконец со своей шарашкиной конторой или нет?»)
Левченко вздохнул.
– Я ведь там столько лет проработал. Просто так расстаться не получается.
– Шупяке, – сказал Розов, что означало: «Пустяки!»
– Вот когда обрежу все хвосты, буду находиться в полном твоем распоряжении, – пообещал Левченко. – Тогда хоть месяцами можем гонять по Европе.
– Опумифошо! – сказал Розов. «Это будет очень хорошо», – понял Левченко. В голосе Розова прорезались радостные нотки.
Левченко был ценен как сотрудник в любой команде, совершающей поездки за границу. Он хорошо знал дороги Европы, знал, где можно дешево и вкусно поесть и почти задаром переночевать, где стоит чинить поломавшуюся машину, он бегло лопотал по-итальянски и по-немецки, чуть знал французский и английский. Правда, ровно настолько, чтобы попросить в баре банку пива и объясниться с дорожным полицейским, но больше водителю и не надо… В общем, Володька Левченко был ценным кадром.
– Баусвашлюе, – сказал Розов, что в переводе означало: «Давай, освобождайся скорее», – и добавил: – Упитаами («И приходи скорее ко мне»).
– Ладно! – Правда, Левченко не был уверен в том, что так оно и будет.
Переговорив с Розовым, он некоторое время стоял у окна и с неясной тоской смотрел на улицу, на соседние, давно не ремонтированные, с облупившейся штукатуркой коттеджи; на темные, печально замерзшие деревья с потрескавшейся черной корой; на игриво скручивающийся в жгуты сухой колючий снег, прислушивался к тишине дома, которую иногда прорывал голос Чики… Тишина делалась гнетущей, как затяжная боль.
Отвлек Левченко от созерцания пустынной, будто из недоброй сказки улицы попугай. Попугай прилетел, зацепился лапками за штору и, свесившись головой вниз, произнес торжествующе, будто поймал хозяина на чем-то нехорошем:
– Ага-а!
Глянув в последний раз на замысловатые жгуты снега, Левченко пошел к себе в комнату – надо было немного поспать. Послеобеденный сон, когда половина дел сделана, суп съеден, а пистолет проверен, – святое дело.
Чика настырным голосом прокричал ему вслед:
– Ага-а! – попугай уже окончательно пришел в себя после купания в борще – летал по дому, теребил клювом шторы и пребывал в хорошем настроении.
– Ага, – подтвердил Левченко, вошел в свою комнату и аккуратно прикрыл за собою дверь.
Ему показалось, что в проем попала тряпка – непонятно откуда свалилась. Левченко, поморщившись, потянул ручку сильнее, но дверь не закрылась.
