Он с досадой оглянулся. Глаза у него округлились, стали темными, а на лбу, словно Левченко слушал свой приговор, выступил пот.
Рывком распахнув дверь, он присел на корточки. Тряпка, застрявшая в проеме, свалилась вниз. Это был Чика – с вывернутыми черными лапками и сбитой набок головой. Левченко не заметил, что Чика решил проследовать за ним в комнату, и раздавил попугая дверью.
– Чика, – с болью прошептал Левченко, взял смятый, лишенный жизни комочек в руки, подул на него. – Чика! – снова подул на попугая: казалось, что его дыхание поможет Чике, оживит, но Чика был неподвижен.
Левченко помотал головой, будто пьяный, зажмурился от острой тоски и боли, сделавшейся совсем нестерпимой.
Плечи у него затряслись. Левченко казалось, что потерял он существо такое же близкое и родное, как и мать.
А что он скажет матери, когда та вернется домой?
Чем ближе колонна Стефановича подходила к Москве, тем больше на трассе становилось машин, таких же громоздких, как и в колонне Стефановича; фур, похожих на железнодорожные вагоны; легковушек и обычных грузовиков.
Чаще всего встречались легковушки, было много иномарок, особенно «мерседесов». Самых разных модификаций: от представительских, роскошных, стоивших целое состояние, до небольших, аккуратных, в которых жены новых русских миллионеров ездят к Юдашкину за обновками, либо в закрытые магазины познакомиться со свежей партией изысканной французской парфюмерии, прибывшей из Парижа.
Москва – это Москва. От всех переделок, перестроек, разборок и дележей она хапнула больше всего. Но Рогожкин не завидовал тем, кто жил в Москве: уж лучше обитать в какой-нибудь полуголодной нищей деревеньке, чем в сытой, пестрящей богатыми иностранными вывесками столице. Слишком уж страшно жить в Москве простому человеку, который не имеет ни охраны, ни блата в правительстве, ни туго набитого долларами кошелька.
На подъезде к Москве глаз надо держать востро – того гляди, под колесо фуры сунется какая-нибудь хрупкая машиненка либо мотоциклист – эти хипари научились ездить зимой, как и летом; тормозить же сильно нельзя, фуру с тяжелым грузом обязательно понесет. И вообще может завалить на бок.
Но Рогожкин не боялся ни дороги, ни мотоциклистов, ни наледей на асфальте. Жизнь его вступила в ту фазу, когда все в ней было прекрасно, светлых тонов было гораздо больше, чем темных. Рогожкин радовался этой опасной заснеженной дороге, и низкому хмурому небу, и сгубленным ядовитыми бензиновыми парами деревьям, растущим на обочинах по обе стороны шоссе. Он не видел в них увядания и не думал о том, что автомобильные выхлопы умертвляют зелень; глаза фиксировали только задумчивые, погруженные в зимнюю дрему деревья. Грело его и то, что из Москвы они, никуда не заезжая, сразу вернутся домой, в Лиозно, и он увидит Настю…
Замигал крохотный красный глазок рации – звук Рогожкин убрал, оставил только световой сигнал, тревожный рубиновый огонек, – замыкающую машину вызывала машина головная.
Рогожкин щелкнул рычажком, похожим на выключатель настольной лампы, и услышал голос Стефановича:
– Ну как? Все в порядке?
– Все в порядке.
– Сбоев там, сзади, нет?
– Пока не наблюдается.
– Тьфу-тьфу-тьфу! Пусть это временное «пока» будет постоянным, – суеверно проговорил Стефанович. – Предложение мое как… Обдумываешь? Или уже обдумал?
– Пока обдумываю.
– Давай, давай… Особо это дело не затягивай.
– Предложение очень заманчивое…
– Не только заманчивое, но и толковое, – перебил бригадир. – Ладно, думай… Думать никогда не вредно.
На последнем привале Стефанович отозвал Рогожкина в сторону, подцепил рукой немного снега, стиснул его пальцами, потом приложил ко лбу.
– Не пойму, температура у меня, что ли? – пробормотал он, – что-то неважно себя чувствую.
– Может, стоит где-нибудь около больницы притормозить?
– Нет, – медленно двинул головой в сторону Стефанович, – я врачей не люблю и услугами их стараюсь не пользоваться.
В ответ Рогожкин лишь приподнял плечи: вольному воля, но если есть температура, то неплохо бы показаться врачу и принять какую-нибудь таблетку.
– Смотри, старшой, – сказал он, – твое, конечно, дело, но я бы с температурой не шутил.
– Я вот о чем хотел с тобой потолковать, – Стефанович взял Рогожкина за локоть и отвел еще дальше в сторону. – Мы ведь сейчас пашем на чужого дядю… Все пашем и пашем, все пашем и пашем. А зарабатываем гроши.
Рогожкин с интересом покосился на бригадира.
– Так сложилась жизнь.
– Сложилась жизнь, не сложилась, обсуждать не будем, только это дело надо поломать…
– Каким образом?
– Очень просто. Надо объединиться и создать собственную контору.
– Под названием «Шарашкина». – Рогожкин засмеялся. – А машины где возьмем?
– И по этой части есть кое-какие соображения. Возьмем по лизингу или как это там называется? Короче – напрокат. На пару лет. За это время мы заработаем десяток своих.
– Придут коммунисты – все заберут. И правы будут.
– Не придут.
– А по-моему, придут.
