– Только будь осторожным. Там за всем этим стоит очень мощная структура, она кого угодно схряпает. Растворят тебя в кислоте – даже пуговиц потом не найдем.
– На всякую хитрую задницу, Сергей Михалыч, есть хрен с винтом, – заковыристо ответил Егоров.
Вечером к Рогожкину заехал Стефанович – немногословный, собранный, этакий комок мышц с седой головой и тяжелыми жилистыми руками, излучающий энергию и бодрость. Стефанович по характеру своему был лидером и, если бы захотел продвинуться по служебной лестнице, очень скоро стал бы депутатом либо каким-нибудь видным профсоюзным боссом, но Стефановичу нравилось его дело, и бросать его он не собирался.
Посидев немного во флигельке, в комнате у старшего Рогожкина, – Михаил не ждал гостя, суетился, не зная, чем угостить бригадира дальнобойной колонны, – Стефанович задумчиво побарабанил пальцами по столу, произнес хрипло, без всякого выражения в голосе:
– Я слышал, ты собрался жениться?
– Собрался, – смущенно подтвердил Рогожкин, – есть такое мероприятие в планах.
– Бабу твою, Настю, я знаю. Преданная будет жена, – Стефанович снова побарабанил пальцами по столу, – только жить тебе здесь с нею будет тесновато.
– А что делать, старшой? – Рогожкин развел руки в стороны, – выхода нет. В тесноте – не в обиде.
– Надо подумать… – Стефанович вновь прошелся пальцами по столу, – да и с братом вместе жить тоже трудновато будет.
– Почему? Мы с ним – душа в душу. И дальше будем так жить…
– Вы с Ленькой – да. Но ты возьми в расчет и семьи – свою и Ленькину. Будут ли жены ваши жить в мире?
Рогожкин непонимающе глянул на гостя, и тот от огорчения лишь головой покачал: парень еще не созрел, не понимает, какие сюрпризы может преподнести всякому женатому человеку семейная жизнь, сколько в ней всего такого, где голову сломает даже самый опытный, самый терпеливый человек. Стефанович пожевал твердыми губами, несколько минут сидел молча, никак не реагируя на суету Рогожкина: тот то предлагал Стефановичу выпить, то выставлял на стол нехитрую закуску, то делал что-нибудь еще – и все растерянно, торопливыми чужими движениями. Стефанович отметил про себя, что это лишний раз свидетельствует в пользу Рогожкина. Наконец Стефанович заговорил снова. Он словно бы собирал силы, энергию для разговора.
– У Насти – твердый характер, у жены твоего брата характерец тоже м-м-м… Камень. А камень о камень дает искру. Из искры, как известно, возгорается пламя. Вот и пошло, и поехало… А это тебе совсем ни к чему.
– Я понимаю, я понимаю. – Рогожкин перестал носиться по комнате, сел напротив Стефановича, глянул в окно, завешенное простенькими ситцевыми шторками. И все-таки он не верил, что Настя может поругаться с Галиной. Она же умная, его Настя, и Галина умная. А умные женщины стараются не показывать свой характер. – Я понимаю…
Стефанович молчал. Рогожкин отодвинул занавесочку в сторону. Двор у брата был небольшой, чистый, под старой черемухой – редким для здешних мест деревом, – стояли вкопанные в землю две скамейки и стол. Летом Леонтий за этим столом любил обедать. Иногда, если приходили приятели из автобусного парка, – выпивали по паре стопок крепкого бурачного, произведенного из первоклассной сахарной свеклы самогона и сыграть в домино.
Пусто было сейчас во дворе. Сыро. Тихо падал влажный мелкий снег, невольно вызывавший щемящее чувство, мысли о том, что все проходит и душа человеческая в конце концов обратится в такой же мелкий снег и холодной пылью просыплется на землю.
– И когда ты надумал сыграть свадьбу? – спросил Стефанович.
– Сходим в Москву, вернемся – я попрошу три дня отпуска. Специально под свадьбу.
– Зачем брать отпуск? Это не обязательно. У тебя есть отгулы.
– Да не успел я еще с отгулами, – смущенно пробормотал Рогожкин, – чтобы заработать отгулы – побольше посидеть за баранкой надо. Неудобно…
– Неудобно со шкафа в штаны прыгать, – перебил Стефанович. – Что удобно, а чего неудобно – я знаю лучше тебя. А вообще, – он приподнялся и также глянул в оконце, на серый заснеженный двор, на любимый столик Леонтия, припорошенный белой крупкой, – вообще ты мне приглянулся, и я думаю в ближайшем будущем определить тебя в замы по колонне. Чтоб ты, значит, всем так же заправлял – и общаком, и документами, и к оружию доступ имел. Я тебе покажу тайнички в двух машинах, где мы храним оружие.
Рогожкин вспомнил, что, когда ездил в Москву, Стефанович брал с собой автомат. Стефанович, словно бы прочитав мысли Рогожкина, вздохнул:
– Россия – это своя территория, тут есть, ежели что, к кому обратиться, а вот какая-нибудь солнечная Италия или оливковая Испания – чужая земля. Там, бывает, очень нужно оружие. Чтобы отбиться от очередной русской группировки, засевшей где-нибудь на дороге. Не от итальянцев отбиться, нет, – итальянцы этим не занимаются, – от наших же соотечественников с бритыми головами… Так что, Миша, – Стефанович впервые назвал Рогожкина по имени, – будь готов подпереть меня своим плечом.
– Раз вы считаете, что это нужно, то я готов.
– И еще: давай на «ты». Ладно?
