– Ладно. – У Рогожкина потеплело на душе от этого предложения. Все-таки хороший мужик Стефанович. – Не сразу, конечно, но обязательно буду на «ты».
– А ты попробуй сразу. Если не получится, я тебе помогу. – Стефанович обвел оценивающим взглядом комнату, в которой обитал Рогожкин. – Все-таки тебе здесь тесно будет. С жильем я тебе тоже помогу, есть у меня кое-какие ходы к нашим городским властям.
В ноябре на Москву навалились такие оглушительные морозы, каких раньше никогда не было – за тридцать градусов. Раньше, как правило, обрушивались дожди, потом нередко выпадал снег, малость прихорашивал землю и исчезал. И если уж в редкие годы выпадали морозы, то небольшие – градусов пять-семь. Но вот чтобы тридцать на термометре – такого никто из старожилов не помнил.
Снега на земле было немного, новый еще не обозначился, старый усох, покрылся сусличьими норами, кое-где над небольшими сугробами уродливыми горбами. В Москве каждое утро находили замерзших бомжей. Почти все они, как сообщали газеты, были в прошлом людьми состоятельными: один – полковником Советской армии, участником войны, которого выгнал из дома собственный сын; второй – спившимся преподавателем медицинского института; третий когда-то работал главным инженером троллейбусного парка, а выйдя на пенсию, доверился жуликам, которые в обмен на квартиру обещали кормить, поить, обувать и одевать его до самой смерти, но вместо этого попытались накинуть ему на шею удавку и отволочь на кладбище, и бывший главный инженер постарался исчезнуть с глаз страшных людей… У каждого замерзшего – своя судьба, своя линия жизни, все свое, только кончина общая.
Каукалов был угрюм. Он начал злиться и ревновать Аронова к Ольге Николаевне. Встретив Илюшку утром после разгрузки угнанной фуры, он выглядел взъерошенным, будто петух перед дракой: лицо его побурело, и, выставив вперед ногу на гусарский манер, он спросил с вызовом:
– Ну как?
– А-а, все то же, – не обращая внимания на взъерошенный вид Каукалова, ответил напарник. – Все, как у всех… Вдоль. Вот если бы это самое у нее было поперек, как ты когда-то мечтал, – Аронов провел ребром ладони по ширинке, – тогда было бы интересно.
– Эт-т… – Каукалов сделал резкое движение, словно собирался ударить Аронова, и, наверное, довел бы это свое движение до конца, но что-то остановило его, сработал некий тормозной сцеп. Каукалова будто кто-то загипнотизировал, но главное было не это – у него пропала речь. Все самые злые, самые обидные слова, что были заготовлены и уже вертелись на языке, чтобы соскочить, враз пропали. Каукалов замычал что-то нечленораздельное, закрутил головой ошеломленно, – эт-т…
Он не ожидал увидеть напарника таким, каким увидел сейчас – незнакомым, с нагловатой, как показалось ему, усмешкой на лице, независимого, не похожего на того Илью Аронова, которого он знал раньше.
– Эт-т, – Каукалов даже согнулся, закашлялся – внутри стало больно. – Эт-т…
Дело происходило в гараже у старика Арнаутова – тот вызвал напарников к себе, Каукалова отдельно, Аронова – отдельно. Они и приехали к деду отдельно друг от друга, встретились лишь здесь. Опытный Арнаутов, изучив характер Каукалова, так же, как и Аронова, решил, что так будет лучше. Справедливости ради надо отметить, что старик подметил в характере Аронова такие черточки, которые Каукалову оставались совершенно не известны. – Ну, чего «эт-т», чего «эт-т»? – нахмурился он, глянул скорчившемуся Каукалову в лицо. – Яйцо, что ли, как курица после запора, никак снести не можешь? Чего «эт-т»?
Он взял Каукалова за воротник, со скрипом, словно тот был неисправным пластиковым манекеном, разогнул. Аронов, видя, как старик расправляется с его шефом, коротко хохотнул. Каукалов покосился на него налитыми кровью глазами, заскрипел ржаво, проглатывая твердый комок, образовавшийся в глотке.
– Эт-т…
Он не знал, какие разговоры вел его школьный приятель с Ольгой Николаевной, но был уверен, что в постели они говорили о нем. В числе прочего, естественно… И догадывался, что сказала Ольга Николаевна.
Старик Арнаутов, продолжая держать Каукалова за воротник, внимательно оглядел его, потом, поняв, что приступ миновал, отпустил и пошел к своему заветному железному шкафчику за выпивкой.
Аронов тоже думал сейчас об Ольге Николаевне, о том, что та говорила о Каукалове как о пустом месте, и все тянулась, тянулась к Илюшке, будто девчонка, совсем забыв о том, что она не девчонка, а очень грозная дама, способная превратить в порошок и Каукалова, и Илюшку, и старика Арнаутова – всех, кто ей не понравится. И Илюшка старался соответствовать тому образу, которым Ольга Николаевна его наделила.
Была Ольга Николаевна ненасытной, и Илюшка старался быть буйволом, хотя какой из него буйвол? Он напрягался, как мог, изо всех сил, хрипел, сипел, но та залепила Аронову такую оплеуху, что у того свет в глазах мигом померк, ничего не стало видно. Но, в общем, Ильей она осталась довольна.
Утром, когда прощались, Ольга Николаевна, устало щуря безмятежные голубые глаза, похлопала Аронова по щеке, произнесла довольно:
– Молодец!
