Характерно, что французский выговор местных негров лично я понимал куда лучше, чем язык каких-нибудь коренных парижан…
В качестве транспорта Клава сейчас использовала взятый у кого-то в аренду, довольно потрёпанный серо-голубой с чёрными крыльями «Ситроен 11CV», который неизменно водила лично. Кстати, как я уже упомянул выше, бензин в этих краях был очень недёшев и поступал с перебоями, но для персон вроде моей спутницы это, похоже, не было такой уж большой проблемой.
– Ну что, поехали? – спросила она на выходе из ресторана, надевая на голову изящный пробковый шлем с белым матерчатым чехлом, белые перчатки и тёмные очки, похоже, тоже являвшиеся обязательными признаками местного «колониального стиля».
Лично я предпочёл пробковому шлему матерчатый кепарь полувоенного образца с длинным козырьком.
– Поехали, – согласился я с почти гагаринской интонацией.
Через пару минут наш «Ситроен» уже петлял по узким, поросшим чахлой зеленью улочкам Бамако. Выбеленный солнцем городишко был максимум двух-трёхэтажным, и на фоне здешней застройки на горизонте выделялись разве что тёмные горы да два белых столбика минаретов большой мечети Бамако.
Проскочив в центре города относительно широкий бульвар с пыльной травой и редкими фонарными столбами, Клаудия вывернула руль, устремив машину в сторону южной окраины, направляясь к местному аэровокзалу, имевшему несколько странное для русского уха название «Секу». По сторонам довольно широкой дороги мелькали островки травы, редкие кусты и пальмы – здесь, ближе к дельте Нигера, ещё преобладала полупустыня, сходившая на нет севернее, ближе к экватору и Сахаре.
Собственно, название «аэровокзал» было слишком уж громким и уважительным для этого места.
Построенная во всё том же непередаваемом «колониальном стиле» минимум двадцатилетней давности «аэрогавань» Бамако сильно напоминала мне очень старый советский фильм «Последний дюйм», тот, который 1958 года, производства «Ленфильм», по рассказу Д. Олдриджа, где героя Николая Крюкова покусали акулы и пацан (его якобы сын) в исполнении Славы Муратова очень лихо рулил на Як-12, который изображал Аустер «Тейлоркрафт» (то есть Пайпер «Кэб» английской выделки)…
Короче говоря, это было одноэтажное и по большей части деревянное здание, увенчанное старомодной, башнеподобной вышкой управления полётами.
Под матерчатым навесом у входа откровенно скучали три чернокожих жандарма в песочной форме и фесках. В нашу сторону эти блюстители закона даже не глянули.
На автостоянке у входа было припарковано пяток легковых авто (как обычно, небольших и не самых современных), облезлый «Додж три четверти», переделанный в импровизированную техпомощь, и мотоциклет с коляской, который, судя по специфическим номерам, принадлежал тем самым жандармам.
Оставив машину на стоянке и забрав вещи, мы вошли внутрь.
В основном здешний аэропорт состоял из небольшого «зала ожиданий» с деревянными сиденьями на манер старого кинотеатра, плавно переходившего в неизменный бар с полированной деревянной (или покрашенной под лакированное дерево) стойкой и весьма скудным ассортиментом спиртного.
За стойкой занимался своим обычным делом (протирал и рассматривал на просвет бокалы) вежливый смуглый бармен весьма космополитичного облика. Этого типа с галстуком-бабочкой (самой пошленькой расцветки – бордовый в белый горошек) и маленькими усиками с равной степенью успеха можно было принять и за француза, и за еврея, и за грека. В принципе, более уместно тут смотрелся бы чернокожий бармен, но в данной реальности в эти годы расовое равноправие ещё не зашло столь далеко.
Как я уже успел заметить раньше, ещё во время прилёта сюда у здешней барной стойки торчало несколько перманентно разомлевших от жары и бухла «завсегдатаев» алкашного вида. Сейчас их количество и расположение, на мой взгляд, нисколько не изменилось с момента нашего прилёта. Впрочем, судя по лётным комбезам и кожаным курткам некоторых из них, они всё-таки имели некоторое отношение к небу. А раз так – скорее всего, они сидели тут по двадцать четыре часа в сутки, как приклеенные. Характерно, что особого подозрения эти «пьющие одеколон ален делоны» у меня не вызывали – тут напрочь отсутствовала нервная атмосфера татуинского Мос Эйсли, с сексотами, грязными делишками и спонтанной стрельбой в упор…
Из стоявшего у задней стенки бара радиоприёмника по помещению разливались синкопы Глена Миллера. А вот стоявший в стороне очень старомодный музыкальный автомат безмолвствовал, а может, был просто неисправен…
По стенам внутри аэропорта густо висели рекламные плакаты «Air France» и «SAS», а также карты Африки с нанесёнными на них разноцветными пунктирами маршрутов авиарейсов, на одной из них я сумел рассмотреть дату – 1949 год. Были тут и выцветшие, явно оставшиеся от прежних времён рекламы вездесущей и неубиваемой во всех временах и реальностях Coca-Cola…
