В голове Дэвида копошились тревожные мысли, перегоняя одна другую, и с неумолимой жестокостью вставала одна и та же фраза: «Сто ударов плетью… Сто ударов плетью…» Сто ударов плетью по обнаженной спине… И люди будут смотреть!
Вдруг он заметил перед собой Анну Сен-Дени и ее отца, стоявших в широкой двери, которая вела в комнату барона.
Перед ним была не та Анна, которую он недавно держал в своих объятиях.
Сейчас она казалась значительно старше и в то же время еще прекраснее в своем роскошном платье, с замысловатой прической.
Нет, там в дверях стояла не его Анна, а совершенно другая. Она преобразила себя для этих людей из большого города; и когда он понесет наказание – сто ударов плетью! – она займет свое прежнее место среди этих джентльменов.
Эта ужасная мысль целиком захватила его мозг, душу и тело; и когда он встретился взглядом с Анной, той показалось, что он даже не узнаёт ее.
Смутно в голове юноши отдавался неумолимый, жестоко-холодный голос полковника Арно, говорившего старому барону о двойном проступке, совершенном на территории Гронден-Мэнор. Он видел, что в глазах Анны отразилось изумление, а лицо потеряло всякую краску. Она была не в состоянии шевельнуться.
Так же смутно, словно это происходило где-то далеко, Дэвид Рок снова услышал свой приговор: сто ударов плетью по обнаженной спине. И тогда он заметил, что Анна зашаталась, словно от сильного толчка, и лицо ее исказилось от боли; казалось, она хочет что-то крикнуть, но слова не выходят из ее горла.
В продолжение всего этого времени он продолжал смотреть на нее тем же странным, бесчувственным взглядом, словно перед ним стоял чужой человек. И ему действительно казалось, что та Анна, которая стоит в дверях вместе с отцом, не имеет ничего общего с его возлюбленной.
Но другие присутствующие видели совсем иное. В дверях, которые вели наружу, показались Биго и де Пин, оба взъерошенные и в мокрой одежде, с которой стекали струи холодной воды, а следом за ними быстро семенил маркиз Водрёй.
Последний, неслышно для других, быстро шептал на ухо Биго:
– Я говорил вам, что это безумие – выносить подобный приговор, если вы надеетесь заслужить милость этой девушки. Взгляните на нее! Она белее лилии и прекраснее всех красавиц Квебека. Если вы допустите эту экзекуцию, она будет ненавидеть вас. А если вы поступите так, как я вам советую, она… вполне возможно… сможет вас полюбить. Молодой дикарь вряд ли надолго задержится в ее мыслях. Постарайтесь завоевать ее расположение. Сделайте это, и красотка, на которую вы смотрите, со временем будет принадлежать вам… А мне достанется губернаторский пост.
Таким же шепотом де Пин произнес на ухо Биго:
– Никогда еще судьба не посылала нам такой розы, Франсуа! Никогда еще не представлялся такой удачный случай сорвать ее!
А в это же время полковник Арно громким, отчетливым голосом повторял приговор, специально для барона Сен-Дени:
– Сто ударов плетью, барон, по обнаженной спине. И на открытом воздухе, на глазах у всех. Я возлагаю на вас ответственность за то, что преступник останется здесь до того времени, когда будет произведена экзекуция.
Пока происходила эта сцена, чьи-то руки грубо держали Дэвида Рока за плечи, но теперь кто-то легко прикоснулся к нему, и пленник услышал голос Биго.
Интендант ласково улыбался ему. В его глазах светился дружеский огонек. И что было всего удивительнее – де Пин, стоявший позади Биго, низко кланялся Дэвиду, и все его существо дышало дружеским расположением и лаской. А Водрёй, стоявший рядом, слегка посмеивался.
Но никто из присутствующих не заметил, что второй рукой Биго весьма выразительно сжал руку полковника Арно, и этот жест, очевидно, не остался непонятным для старого офицера.
– Мадемуазель, – начал Биго голосом, звучавшим как самая нежная музыка, – я начинаю опасаться, что полковник Арно, пожалуй, слишком далеко зашел в нашей невинной шутке. Не думайте, прелестная мадемуазель Анна, что этому молодому человеку действительно грозит наказание. Мы привели его сюда таким необыкновенным способом, чтобы воздать ему почести как самому храброму юноше во всей Новой Франции. Я и де Пин – мы оба приняли холодную ванну за то, что позволили себе весьма неблагоразумно посмеяться над ним. Этот молодой человек показал, чего он стоит, и за это я очень ценю его. Если только он согласится простить нам нашу неприличную шутку, то мы готовы поклясться ему в вечной дружбе начиная с этой же минуты. И если он когда-нибудь соблаговолит явиться в Квебек, где подобным смельчакам представляются огромные возможности, я позабочусь, чтобы интендант, которому он сегодня вечером устроил «крещение», принял его, как он того заслуживает. А теперь, если вы разрешите нам переодеться в сухое платье, которое мы, к счастью, захватили с собой, и если вы, дорогая мадемуазель Анна, простите нас за испуг, который мы причинили вам, то это происшествие останется в моей памяти как одно из самых незабываемых в моей жизни.
