Охотники за пламенем полностью

Река, в которой он купался, рябила рядом с ними, озаряемая лучами солнца. Насир никогда не думал, что будет скучать по назойливому светилу. Пусть обитателей Крепости Султана и ждало безрадостное будущее, но солнце и пески сделали их теми, кем они были. Солнце, а не эта дымка теней, которая заволакивала всё кругом, омрачая мир.

«Чувства – для слабаков».

Это путешествие меняло его.

Кифа, используя стеклянный инструмент, собрала достаточно солнечных лучей, чтобы разжечь огонь. Заметив взгляд Насира, пелузианка пожала плечами.

– Отец изобрёл. Лучше всего работает, когда я представляю, что поджигаю его.

Насир приподнял бровь.

Он опустился на колени у костра и принялся затачивать свой скимитар. Вскоре Кифа оставила его, чтобы подразнить Альтаира, который наполнял бурдюки. Беньямин стирал одежду, а Охотница помогала её отжимать. Насир стиснул зубы при виде их сплочённости.

Было бы глупо убивать их сейчас, когда он мог воспользоваться преимуществами «банды», особенно тем, что остальные прикроют его спину, если ифрит – или кто похуже – нападёт на них снова.

– Осторожнее, не то испортишь лезвие, – раздался голос.

Насир, прекратив заточку, взглянул на остановившиеся рядом с ним изношенные коричневые сапоги. Дымная роза успокоила его мысли. Успокоила?

– Что тебе нужно? – спросил он.

Охотница присела рядом, хрустя песком.

– Замороженные сливки. Мой лучший друг. Банка мёда. Улыбка сестры. Не спрашивай, если не можешь всё это достать.

Он не сразу понял, что она его поддразнивает. А когда осознал это, она сменила тему.

– Что у тебя на руке?

Насир помедлил. Мало того что она увидела татуировку, она ещё имела наглость проявить любопытство. Насир ощутил прилив стыда, оттого что она не боялась его, и укол удовольствия, оттого что она не боялась его. Что за противоречивые чувства?

Насир возобновил заточку сабли, и шипение стали заполнило тишину.

– Одежда. Наруч и клинок. След от зубов одной из тех любовниц, с которыми я кувыркаюсь каждую ночь. Зависит от того, о какой части руки ты спрашиваешь.

– Высокомерие никуда тебя не приведёт, – предупредила Зафира.

Её кольцо слепило глаза, даже когда Насир намеренно опускал взгляд.

«Ты любила его, прекрасная газель?»

Раньше он был уверен во многом, но теперь – ни в чём. Он остановился и встретился с ней взглядом. Если бы поэт описывал глаза Зафиры, он сказал бы, что заглянуть в них – как увидеть первый отблеск солнца на море, поглощающем его отражение бесконечной рябью. Или что-то вроде того. Насир не был поэтом. И хотя Зафира не отводила взгляда, какая-то её часть закрылась от него. Может, его шрамы вызывали у неё отвращение? Может, он вызывал у неё отвращение?

– Но я здесь, не так ли? – заметил Насир.

– Именно это я и называю «нигде».

Медленные, протяжные слова сопровождались смеющимся взглядом. Лёгкий ветерок пробежал по траве, и Зафира вздрогнула, потянулась к капюшону. Глаза Охотницы сузились, когда она осознала, что на ней нет плаща. Пальцы коснулись кольца, губы слегка приоткрылись. Насир заворожённо смотрел на Зафиру, задаваясь вопросом, почему эти лёгкие, бессмысленные движения всегда привлекают его внимание.

Прошлой ночью между ними что-то изменилось. В подушечках пальцев пульсировало желание.

Насир сглотнул.

– По-моему, это не выглядит как «нигде».

Это был самый спокойный момент их путешествия. Под дразнящим ветром вода колыхалась блестящим кобальтом. Необычно ясные небеса баюкали солнце. Оно было мягким, боролось со сгущающейся тьмой и едва приподнимало волоски на затылке, но и такого солнца Насир давно уже не видел. Обладай он кошачьим нравом, как Беньямин, он свернулся бы калачиком, наслаждаясь теплом. Но он не был бродячим котом, и не был тем, кто сидит сложа руки и чем-то наслаждается.

Нет, не было здесь ни мира, ни покоя. Это было лишь мгновение между мгновениями. Затишье перед бурей.

– Внешность бывает обманчива, – ответила Зафира.

Под палящим солнцем он видел лишь холодную белизну её кожи и резкий разрез губ. Но прошлой ночью, в свете луны, эта кожа соблазняла его, а губы манили.

Как и теперь. Насир, скривив рот, вновь приступил к заточке. Как только шипение лезвия перерезало шелест травы, к принцу протянулась рука с джамбией. Остриё было направлено прочь от него. Взяв кинжал, принц изучил простую кожаную рукоять, истёртую временем и ладонями. Он предположил, что клинок принадлежал либо отцу, либо матери Зафиры, и, вероятно, был единственным оружием, которое удобно ложилось в руку Охотницы.

Убийцей она назвала его в первый день. Это было непростым решением – передать врагу верное оружие.

Отложив в сторону свой меч, Насир принялся точить её клинок.

– Это сафаитский.

– Что? – переспросила Охотница, наблюдая за принцем.

– Татуировка. На руке. Это сафаитский язык. Думаю, тебе он незнаком.

Kharra. Стоило сформулировать слова как вопрос.

Зафира лишь сжала губы, не отрицая и не соглашаясь.

– Тогда нет вреда в том, чтобы мне показать?